Додик

Мы познакомились в ночном клубе. Я ненавижу ночные клубы. Но мы познакомились именно там. В каком-то смысле я увидела в ту ночь свое отражение. Слегка искаженное, но узнаваемое.

Это был Додик, отчаянно бесновавшийся на тесном танцполе.

Кроликом на упругих пружинах, он выпрыгивал из неубедительной толпы подростков. Иногда, как фотовспышкой, его изогнутый силуэт высвечивался фонарем. Такие разломанные линии нельзя было повторить. Я наблюдала за его дикой тенью и говорила себе: "ca suffit pour aujourd'hui"

То был не танец. То был вопль, песнь печали.

Молодой Вишеус. Еще секунда - и он прилюдно прольет свою кровь, вскрыв вены бутылочным осколком. Просто так – от безделья и плохого воспитания.

Я уже не могу вспомнить, как оказалась на той вечеринке. Что делал там он? Не знаю. Кажется, пришел на концерт своего заикающегося друга.

В тот вечер я заметила – мы не обменялись ни словом. Позже, правда, он мне упорно доказывал, что я спрашивала его про какие-то диски. Не помню такого вообще. А еще говорил, что предложил мне тогда уехать с ним в Малибууу.

Надо было уехать. А я отказалась.

В следующий раз мы встретились на кухне моего приятеля-фотографа, который оказался его дружком.

Я жевала яблоко и нагло разглядывала мальчика-кролика, любителя танцев. Я моментально его опознала и тут же сагонизировала. К тому времени мне надоело рассматривать студийные фотографии разных баб, свечей и пепельниц – работы Владлена. Не знаю, что изменилось. Недавно от него пришло сообщение:

«Друзья! Добро пожаловать на мой собственный веб-сайт: www.dagnabbit.ru

Там вы найдете мои новые фотографии!!!»

Но в тот вечер появился новый персонаж – Великий Бунтарь с кассетой Джармуша под мышкой.

Он уселся рядом со мной и стал нарочито громко обсуждать с одним из присутствующих какой-то дорогой унитаз, проданный им в этот день. В его рассуждениях, конечно, присутствовала ирония, но при этом он старался выглядеть вызывающе серьезно. Помню, как подрагивала его верхняя губа.

На меня Додик не обращал никакого внимания. Тирада про унитаз длилась минут двадцать. А я в это время смотрела на него и думала: «Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка».

Потом у нас завязался диалог, мы посмотрели «Вне закона» и поняли, что счастливый человек – это тот человек, который, сбежав из тюрьмы, жарит в лесу кролика на вертеле.

Ну, конечно, мы не могли не обсудить во всех деталях Уэйтса.

Додик рассказал мне тогда, что у старенького Тома есть дом. Где-то в Аризоне, с кривыми полами

Кривые полы. Или: полы с наклоном.

- Кладешь теннисный мячик где-то в районе спальни, а он прикатывается на кухню. Или наоборот.

В общем, мы вели тогда славные в своей наивности беседы. И как-то оба поняли, что, живя в одном городе, общения впредь мы не избежим. Кажется, мы даже поленились обменяться телефонами. Это было какой-то избыточностью. Дорога в Малибууу была для нас уже заказана.

Через пару недель, когда я лечила больное горло медом, а уши – тишиной, мой телефон затрезвонил. Кто-то долго молчал на другом конце провода. Кто-то долго не решался назвать меня по имени. Наконец, он представился. К тому времени я уже позабыла, как он выглядит. И когда шла к нему навстречу – боялась не узнать.

Помню, что мы сидели тогда в каком-то нарядном буфете. Там было много искусственных цветов и индийский слон на стене. Эти слоны преследуют меня повсюду. Может быть: самое слабое млекопитающее боится самого сильного.

Я делала серьезное выражение лица, рассказывая ему о Набокове, которым тогда самозабвенно зачитывалась. И неловко улыбалась, когда он говорил, что прочел все собрание сочинений Салтыкова Щедрина. Для меня это казалось поистине геройским поступком. Он очень долго проверял мою музыкальную эрудицию. Эта тема была его главным "point". Более фанатичного меломана я до сих пор в своей жизни не встречала.

Вскоре Додик стал моей отдушиной, нежной привязанностью, единомышленником и антагонистом одновременно. Мы ссорились. Могли насылать друг на друга адские проклятия. Но тут же мирились. Мокли под дождем, и пили коньяк из одной бутылки. Он - молодой скептик и параноик. Я - маленький невротик и соглядатай.

Додик - был моим первым мальчиком? Нет. Другом? Не уверена.

Я как-то назвала его другом ненароком. А он посмотрел на меня исподлобья и надменно сказал:

- Вы произнесли слово, смысл которого до сих пор от меня ускользает.

Суровый и серьезный Давид. Строгий и разнузданный. Робкий и чувствительный. Ранимый принц, который как-то случайно заглянул в мое зеркальное королевство с тем, чтобы остаться. Его не отпугнули мои правила и причуды. Мы пили не только кофе, но и цикуту в умеренных дозах. Он мечтал о храбрости. Я хотела сердца.

Уже не мальчик, еще не муж. Пугливый уж?

Он стал моим сталкером, проводником в том мире еще малого абсурда, в который мы оба были заброшены. Потом абсурд стал множиться. А мы – теряться. Терять себя. Забывать друг друга.

Как-то недавно он позвонил мне, и мы не знали, что сказать. Я в Вене, иду по улице в темных очках, спотыкаясь о конский навоз. Он там, в нашем городе у моря, продает унитазы.

- Ну, с тобой все в порядке?

- Да, вроде. А ты там как?

- Да никак.

- А что?

- Все просто – ничего. Ну, пока…

- Ну, давай.

Он всегда был достаточно сдержан. Он не подпускал жизнь к себе слишком близко. Он не поддавался на ее провокации. Он был защищен – my peeping Tom. И оружие имел наготове. Никаких сантиментов и любовной горячки. Только здравый смысл, ирония и любимая музыка, конечно. Додик был непоколебим.

Но самое печальное, думаю я сейчас, что такие вот Додики под конец или в середине жизни, сидя в уютном моррисовском кресле, могут пустить пару пуль себе в глотку из старого дробовика. Это когда плутовка-жизнь подбирается слишком близко, ты как бы говоришь ей: нет, ни фига ты не получишь! Офидерзейн, путана! Гудбай, Миньота!

Я обожала его такого. Другой Додик мне не был нужен. Это я, груда мягкой глины, голем, куча компоста, из которой жизнь может лепить свои изуверские фигурки. А потом забавляться ими, как заблагорассудится. Одну накладывать на другую, перекручивать конечности, менять головы местами, в общем, разнообразно использовать в своих гротескных постановках.

Жизнь может ввергать меня в депрессию, доводить до отчаяния, до умоисступления или забрасывать порой в такую нежность, что не выбраться оттуда живой.

А Додик сильный. С ним в такие игры не поиграешь. И нас двоих, таких разных, что-то связывало, скрепляло. Наверное, страх. Так или иначе, мы оба боялись жизни, повседневности. Каждый по-своему, но все-таки пугались. Я боялась никчемного и пустого созидания. Он – добровольного разрушения. И мы, как заговорщики, частенько глядели друг на друга, уже вконец чем-то затравленные и пораженные, как бы задаваясь одним вопросом:

- Ну, ты понимаешь?

- Понимаю.

В самом начале нашего союза были, конечно, и ребячливые недоразумения. Он прислал мне однажды такую телеграмму:

Ti mne ochen nravish'sya

Известие дошло до меня в поздний час, как раз после нашей прогулки.

Ну, нет, так мы не договаривались, думала я тогда. Это против правил. Это штрафной. Удар под дых. Провокация. Издевательство. Шалость. Я металась по квартире минут сорок и совершенно не знала, что на это ответить.

Я расценила такой шаг с его стороны как мальчишеское предательство. Вроде: надоели разговоры о Джармуше и Салтыкове Щедрине, КОГДА БУДЕМ ТРАХАТЬСЯ, ДОРОГАЯ?

В ту жуткую ночь я просто разрыдалась над своим кухонным столом, смахивая с него хлебные крошки и слезы одновременно.

Но я ответила:

Ti mne toje. Spokoinoy nochi.

А потом с мыслью «нет» включила на полную громкость группу YES и уснула.

После этого мы, кажется, не общались довольно долго. Ну, я часто о нем думала. Как же так – вечер на дворе – а я сижу дома одна, без Додика, и разговариваю по телефону со своим занудой-редактором.

А потом появился……………………………………………………бизнесмен!

Великий предприниматель, авантюрист в белых штанишках, профессорский сынок, апельсиновый магнат.

Я даже как-то отвлеклась тогда от ночной романтики с бесконечными: спорами, раздорами, сломанными цветами, недопитыми бутылками, дикой околесицей, прекрасными порывами, ложными движениями и одесским словечком «привоз».

Но вот Додик снова ворвался в мою жизнь. Мальчик-кролик прискакал на пружинистых лапках. В клювике он притащил мне очередное свое безумие. Мы снова стали сидеть на всяких лавочках, и мой славный друг бесстрастным низким голосом распевал иногда:

Я буду работать и деньги копить

Брюки поглажу и брошу курить

Стану хорошим. Очень хорошим.

- Ну, это все не про тебя, Давид! Ты же у нас ушлый менеджер. Будущий персонаж Forbes. Зачем тебе становится хорошим?

И мы все бродили и бродили. Мерзли под дождем. Отогревались в чайной. Пропадали часами в музыкальных и книжных лавках. Покупали вместе одежду. Он часто отыскивал на каких-то сайтах новые модели кроссовок и потом долго ими бредил, изводил стенаниями продавцов в спортивных магазинах.

Ты тоже работай и деньги копи

Губы не крась, не пей, не кури

Стань хорошей. Очень хорошей.

Однажды Додик решил сделать мне совершенно странный подарок – красный жилет. Зачем? Я так и не поняла. Как только мы вышли из магазина, я тут же вернула ему деньги и даже не успела почувствовать, обиделся он или смутился.

Наверное, удивился.

Мы скоро поженимся, купим квартиру

Я кафель наклею на стену сортира

Стану хорошим. Очень хорошим.

Я не знаю, почему он работал именно в такой нелепой сфере, как продажа сантехники. Это почти как индустрия грузоперевозок.

25-летний мальчик, который сидит в офисе с наушниками и постоянно пререкается со своим боссом.

«Сегодня он мне заявил в коридоре, что Микки Рурк – сортирный актер», - как-то вечером негодовал Додик.

- А он не сортирный?

- Нет.

- Хороший?

- Хороший.

- А что значит сортирный?

- Ну, от слова сортир.

- А в данном контексте?

- Значит, что очень хороший.

- Я так не думаю

- Дура потому что.

Ты будешь стирать мне, и гладить рубашки

Ты бросишь свои воровские замашки

Станешь хорошей. Очень хорошей.

Видимо, его просто устраивал такой сюжет: банальная работа, не сильно зомбирующая и засоряющая мозги, + достаточно свободного времени, чтобы болтаться по сторонам.

Один унитаз – пять прокладок – четыре сантехнических крана – несколько стояков – И РАБОЧИЙ ДЕНЬ НА ИСХОДЕ. А значит, можно с полным продуктовым пакетом бежать к парализованной бабушке под рев Курта Кобейна в ушах.

Он, кстати, мне часто рассказывал, что мечтает установить в доме у бабушки урбанистический унитаз с подогревом и автоматической системой гидронастроек.

- Но она же вообще не встает с кровати?

- Рамина, ты глупая! Ей все равно будет приятно.

В общем, в его случае такой образ жизни был действительно самым безопасным. Образование инженера, состоявшее когда-то из того, что Додик не ленился пару раз в месяц надеть папину тигровую шубу, ярко оранжевые очки-шмель и пройтись неспешной походкой по главной улице до своего института.

Он рассказывал, что ему вслед со всех сторон летели комья сухой земли. Такой внешний вид расценивался как грубый вызов и личное оскорбление грузчиками в порту.

Тему любовных, а уж тем более сексуальных отношений мы с Додиком никогда не обсуждали. А после того случая с его детским признанием мы оба стали этих вопросов попросту остерегаться.

Друзья навеки.

Бродяги Дхармы.

Недосостоявшиеся герои Керуака.

И ничего больше.

Максимум – невинные цитаты из Уэйтса или Салтыкова-Щедрина.

Всего один раз я была у него в гостях. Там как любой добропорядочный хозяин двухкомнатной квартирки в хрущевском доме он угостил меня курицей гриль и лениво бросил на стол старенький фотоальбом с подсолнухом на обложке.

Ни одного фотоснимка барышни в зеленой юбке или в красных чулочках с ним в обнимку я там не обнаружила.

В тот момент меня это поразило? Может быть. Немного. Я уже догадывалась, с кем имею дело. Сейчас я даже не понимаю, а какое все это вообще имеет значение.

Нет, все-таки какая-то девушка у него явно была. Мы пару раз встречали ее на улице. А однажды я сама в книжном магазине помогла ей достать с верхней полки Буковского. Симпатичная девочка-мышка. Девочка-мультяшка и больше ничего.

Кажется, он даже ее любил. Эту девочку. Сучка с сумочкой. Героиня финского комикса, где все наоборот.

Но Додик в этом смысле абсолютно закрытый человек. Для него все это «любовное настроение» - как бы по ту сторону. А, может быть, это со мной у него было так.

Еще тем летом случились мои итальянские каникулы продолжительностью в две недели. Додик как-то неожиданно остро на это отреагировал. Он просто отказывался даже по телефону со мной разговаривать.

На мои призывы о пощаде он ответил кратко и всего один раз:

VSE KRUGOM GOVORYAT: POYAVILSYA TURIST

Я так до конца и не поняла, что он имел в виду. Ну, понятно, что «турист» - это ужасно и, видимо, про меня.

- Нет, Рамина! Ты ненадежный человек. Положиться на тебя нельзя. Хотя… Мне все равно.

С тех самых пор я в родном городе стала действительно кем-то вроде туриста, временного проезжего с фотоаппаратом на веревочке.

Я каждый день рассказывала ему о своих дальнейших планах. Он молчал. А один раз сказал:

- This is land not for you. Хороши ландшафты без туристов.

У меня мурашки в тот момент пробежали по коже. Он отнимает у меня мою Землю. Я и сама была готова ее отнять у себя. Подарить. Даже продать, если потребуется. Но говорить мне такое? Хотя… Почему нет?

Я никогда не забуду прощальный сувенир, который Додик вручил мне, стоя, как обычно мы с ним стояли, под дождем за день до моей добровольной эмиграции.

Он вручил мне канализационную гайку. Обычную, круглую, ребристую гайку.

Почему гайку? Ответ не нужен. В таких ситуациях он просто не имеет значения.

Это был самый трогательный подарок в моей жизни? Не знаю.

Может быть. Гайку я давно потеряла.

НО ДЫРКА ОТ ГАЙКИ ОСТАЛАСЬ НАВЕЧНО В МОЕЙ ПАМЯТИ.

Вот так поступают с подарками tricky Vicky's girls.

Додик в этот страшный ураганный вечер чуть не расплакался. По крайней мере, мне эгоистично хотелось, чтобы он рыдал. Казалось, только так и можно распрощаться. Наверное, мы оба дразнили себя мыслью, что никогда больше не увидимся, будем тосковать на расстоянии и писать жалобные письма, – устроили для себя небольшую драму, пытались красиво разыграть кульминацию разрыва. Но втайне догадывались, что все это надуманно и ненатурально.

И на самом деле, спустя пару месяцев Додик приехал ко мне в Москву. Когда я увидела его в непривычных декорациях, растерянного и ожидающего чего-то, на перроне вокзала с большой спортивной сумкой, он показался мне нелепым и даже неуместным – чучелом с бандажом на званом обеде. Ураган пустых событий успел вытеснить милого Додика из моей жизни. Это хорошо знакомое ощущение, – у него горький привкус – но так происходит. Теперь я пью сладкие коктейли на вечеринках, творю зло и не вспоминаю больше своего Давида.

В тот приезд я таскала его по всяким кафе и кофейням, по пабам и ресторанам. Но самое главное – концерт Кейва, событие в жизни меломана Додика грандиозное.

«Занимайте места согласно билетам! Скорее смотрите! Свет уже погас»

Билетами нас снабдил мой новый американский друг – Джерри, который почему-то очень понравился Додику. А ему редко кто-то нравился. Я думаю, все дело в Вуди Аллене.

Джерри только кривенько улыбнулся и сказал:

- Не понимаю, как русский понимать Аллена. Это же абсолютно американский humor…

Еще мы пошлялись по всяким ночным клубам. Но вела я себя там очень пристойно и от молодого друга не отходила ни на шаг. Мы даже в туалет ходили как-то синхронно.

Мне мнилось, что я несу за мальчика ответственность. В большом городе он казался мне особенно хрупким. Даже там, на камнях у маяка, я боялась, что его может унести ветер. Помню голубые прожилки на его тонких алебастровых руках.

Потом мы вместе приезжали под утро в мое безмолвное захолустье. И запасались всякой ерундой в ночных супермаркетах.

До позднего утра мне приходилось всю эту дрянь жарить и парить, чтобы накормить гостя. А гость сидел в это время на матрасе, поджав ноги, и рассматривал картинки на моих обоях.

- Рамина, зачем ты портишь стены?

И в конце концов, сытые и довольные, мы умиротворенно засыпали в одной кровати. Кровать была всегда холодной, поэтому просыпались мы в обнимку. Но ни о каком сексе и речи не шло. Я маленькая и будто фригидная. Он сдержанный и суровый. Может, импотент.

Каждое утро он расхаживал по моей убогой квартирке в одних трусах. Причем трусы были всегда на редкость старомодные и прекрасно сочетались с занавесками.

Сочетание Ада и Рая на забытой Богом кухне, черт знает где.

Мы сидим под стрекот старых пластинок и уныло глядим на липкие кофейные разводы на рваной клеенке. Мы и сами не знаем, как здесь оказались, от сахарных крошек першит в горле. В холодильнике – старый лимон. Но мы сидим и нервно бьем пальцами в такт мертвецам – titanic power.

Он часами занимал ванную. Я не считала, но думаю, что он мыл и укладывал волосы по три раза в день. У него вообще было много каких-то женских ужимок непризнанной аристократки. Он мог крутить локон у виска, рассматривать придирчиво ногти, делать маникюр, педантично выбирать себе наряды и даже строить глазки. А еще он так часто вычищал свой черепаховый гребешок, приводя меня в бешенство. Он где-то раздобыл эту дрянь и гордился ей как диким раритетом. Он был смешон. Я – не сопротивлялась.

Ну и, конечно, я ходила с ним по всем необходимым ему магазинам – была его гидом и консультантом.

Он каждый раз аккуратно высовывал из кармана фотографию нужных ему кроссовок и вручал ее продавцу. Я стыдливо отворачивалась.

Примерно через неделю он уехал обратно. К своим золотым унитазам, большим наушникам на рабочем столе и парализованной бабушке.

О его родителях я, кстати, практически ничего не знала. Он этой темы избегал, видимо, как сугубо интимной. А может, они казались ему слишком заурядными для собственной, такой необыкновенной персоны. А сочинять красивые семейные легенды он, видимо, еще не решался.

Зимой началась моя первая затяжная депрессия. Я общалась только с Музыкантом и Исааком. Ходила к врачам. Один из них прописал мне отчего-то диету, как будто дело касалось пищеварения: кусочек голубя и ломтик французской булки.

После этого я стала смотреть на голубей с опаской.

С прелестным Додиком я поговорила в ту зиму, кажется, только один раз по телефону. Поведала ему «о пустоте, что вероятнее и хуже ада», о тотальной апатии и бесчувственности ко всему происходящему.

Он даже умудрился меня немного расстроить, хотя в том состоянии я даже расстроиться по-настоящему не могла.

Сказал, что вряд ли будет со мной общаться, если выяснится, что я реальный патологический шизофреник.

- Я этой темы даже длинной палкой не хочу касаться, Рамина.

Наверное, справедливо. Раз сказал. Это же Додик. Читай: Давид.

Весной я вроде как пришла в норму. И Додик снова приехал.

Помню, как мы устраивали светские рауты в лофте у Джерри.

«Все было так, как бывает в мансардах.

Из двух колонок доносился Бах»

Как-то мы даже попали с Давидом на вечеринку по случаю дня рождения американца. На это мероприятие не поленился заглянуть и мой возлюбленный Музыкант. И вот я познакомила его со своим милым Давидом. Они даже поболтали о чем-то на балконе. Их не было довольно долго.

Додик ничего потом не сказал про моего избранника. Только вздернул бровями надменно.

В ту ночь я уехала с Музыкантом в наш веселый Музыкальный Дом. Эта его квартирка, где мы вроде как жили, когда он возвращался с гастролей. Додик остался ночевать в лофте.

На этот раз наш перерыв в общении с Давидом длился очень долго. Потому что снова пришла зима - и снежное помутнение вместе с ней. Он как-то в середине февраля, кажется, мне звонил, но я даже не смогла с ним встретиться. Просто не выходила из дома. Папа не мог заставить меня погулять с собакой. От постоянных антидепрессантов и развившейся булимии я поправилась килограммов на 15.

Мне настойчиво мечталось, что каждый день может стать последним. И эта навязчивая идея как-то скрашивала мое болезненное состояние. После неудачи с диетой из голубя и французской булки тот же врач настоятельно порекомендовал притирания и морской воздух.

И вот я уже смиренно слушала рассказы Додика, сидя на нашем любимом пляже, недалеко от маяка. Он сочувственно смотрел на меня и искренне пытался развлечь. Вызывая тем самым только мое раздражение. Мне казалось, что он совсем ничего про меня не понимает. Еще меня дико раздражала его новая игрушка – фотоаппарат. Он постоянно снимал меня на фоне серого маяка, а я упорно закрывала лицо руками.

Потом прямо на пляже мы устраивали кинопросмотры тех фильмов, которые я привезла с собой. Фильмы эти были тоже невеселыми. Но нам обоим такая невеселость нравилась. Тут мы сходились и снова становились сообщниками в нашем старом заговоре против жизни. Мы с отвращением разглядывали примеры чужой мимикрии и радовались собственной автономности.

Встретила я тогда и своего бывшего эротического друга. Он свел меня в какой-то жуткий мотель. Там случился крайне инертный и совершенно бессмысленный секс.

Я спала с ним просто так. Без всяких мотиваций. От каких-то давних сантиментов не осталось и следа. Общих тем для разговора – и тех не осталось. В перерывах между сексом мы смотрели чемпионат мира по футболу. А еще он ходил за шоколадом. Спрашивал, что я больше люблю: сникерс или марс.

Потом я накормила его пловом в каком-то узбекском ресторане, что оказался неподалеку. Я давилась самсой и дивилась своей глупости. Чувствовала себя маленькой японской н э ц к э – хрупкой фигуркой со сквозным отверстием.

Я и это рассказала своему верному другу. Додик, по-моему, в первый раз в жизни меня действительно совсем не понял. Даже абсолютно загадочную для меня самой и иррациональную для него депрессию он как-то мог осознать.

Но секс в мотеле с пареньком, который перед тем, как тебя трахнуть, спрашивает: сникерс или марс?! Да и еще этот чемпионат мира.

Кажется, он сказал, что это полный пи…ц. Ну, а что он мог еще сказать?

Довольно рациональное высказывание.

- Мне не нужны признанья. Вам не нужны мои советы.

Я покачала головой и подставила под солнце Другую Сторону Лица.

Он еще сказал минут через сорок, что у меня очень много веснушек. Особенно на носу. И еще рисовал что-то прутиком на песке.

И вот возвращение в Москву. Звала Додика с собой. Но ему это, видимо, было совсем не нужно. Мне так казалось. Если быть до конца откровенной, то и я по большому счету никогда не хотела, чтобы мы снова жили в одном городе. И очень боялась, как бы он вдруг не согласился, про себя ужасаясь собственному лицемерию.

Рамина - выдра. Эгоцентричная, немного суицидальная, пошлая, невменяемая. Рамина - н э ц к э. Маленькая фигурка со сквозным отверстием. Рамина - пародия на все, что было создано цивилизацией вообще. И мировой литературой, в частности. Рамина - неуклюжий компилятор. Рамина - неуверенно ходячая на двух ногах цитата. Рамина мертвая. Рамина кукла. Рамина фантом. Синий. Красный. И, наконец, Белый. Рамины нет. Рамина давно умерла. Вы выдумали Рамину.

Недавно мой друг Федор увидел меня на одной паре в университете и сказал:

- Раминочка! Милая! Что с тобой? Ты такая бледная. И очень худая.

Честно говоря, мне показалось, что он сказал «блудная», а не «бледная».

Я ушла с лекции за сорок минут до ее окончания. Просто не могла там находиться. Внутри все обрывалось и как-то особенно неприятно перекатывалось.

На следующее утро я проснулась и прочитала в своем телефоне такую заметку:

«Рамина. Мне приснился уж больно дурной сон. Может, не стоит о нем рассказывать. Но я скажу. Дело в том, что в этом сне тебя с нами уже не было. Я проснулся и жутко расстроился».

Мне показалось тогда, что в этом сообщении речь шла о каком-то незнакомом мне человеке. Один умер – другой расстроился. Я никогда не умела умиляться чужим снам. Но снова что-то неприятно съежилось внутри. Меня как будто пригласили на мои же похороны – предложили поносить траур по поводу собственной кончины.

Спустя пару дней я сидела вечером в «Кофефобии» с бестолковым путеводителем по Барселоне, как вдруг поняла - что-то явно не так, похоже, влюбилась. Хочется закричать.

Но нельзя. Людей много.

Тогда я поехала в аэропорт, купила билет на самолет в свой город и в час или два ночи улетела.

В четыре утра я уже заявилась в гости к Додику.

Я позвонила. Он вышел. Сидели на лавочке. Он меня чем-то укрыл.

- Что случилось?

- Я влюбилась.

- В кого?

- Ну, в него.

- Зачем?

- Ну, так.

Но Давид дал хороший совет, как мне тогда показалось.

ЕСЛИ ЛЮБИШЬ ЧЕЛОВЕКА, НЕ ОТХОДИ ОТ НЕГО НИ НА ШАГ.

Ужасный совет. Жуткий совет. Страшный совет. Пошлый совет.

Что переживал он сам в этот момент? Не знаю. Кажется, его переполняло какое-то чувство ответственности за меня. Да-да. Именно ответственности. Он долго думал, что сказать. Филигранно подбирал каждое слово, как дикие камушки на нашем пляже. И, наконец, сказал то, что сказал. Наверное, ему казалось, что он имеет дело с тяжело больным пациентом и пытался говорить очень осмотрительно.

Ему было больно? Не имею никакого понятия. Тогда я находилась в особенно обостренном состоянии своего больного сознания и была весьма нечуткой. Как никогда. Как иногда. Как всегда.

Когда я уже уходила на автобусную остановку, он вдруг остановился, окликнул меня и очень забавно, как бы безразлично сказал:

- Слушай! А ведь ты, вроде, в Нью-Йорк собираешься?

- Ну да. Скоро.

- Подруга, услугу окажешь?

- Ну да.

- Стой здесь. Я скоро.

Через три минуты он выбежал из своего подъезда и засунул мне в сумку какую-то бумажку.

- Там все написано.

В старом тарахтящем автобусе с холодными кожаными креслами, по пути в аэропорт, я развернула этот идеально гладкий листок и прочитала следующее:

Рамина. Не будь дурой. И веди себя там хорошо. А вот список музыки, которую мне было бы неплохо привезти:

1………………………………………………

2………………………………………………

3………………………………………………

Спустя пару недель в одном из больших манхэттенских музыкальных магазинов черная женщина-продавец молча пожала мне руку, увидев этот список.

А Додик примерно в то время, когда я была в Америке, меня невероятно поразил. Он начал читать стихи. И не просто стихи. Он присылал мне что-то из Бродского, из Фроста, из Рильке, из Одена.

О, да. Я действительно была поражена. Как же весь этот Салтыков-Щедрин?

Может, его все-таки зацепил отчаянный скептицизм одного поэта. Может, просто случайно тронуло какое-то случайное стихотворение.

Мне показалось, что это на самом деле чрезвычайное происшествие в сознании 26-летнего человека, который плакал в жизни, кажется, один раз.

Когда в детстве обжегся грушевым компотом из термоса.

Вскоре после моего Нью-Йорка Додик ко мне на недельку заехал. Отпуск? Или что-то в этом роде. Это все их корпоративные дела. Я ему, кстати, в дорогу засунула потом потрепанных «Рабов Майкрософта» Коупленда, не знаю, прочитал он это или нет.

Если есть возможность подсунуть Коупленда, то почему его не подсунуть?

Так вот. Заехал. А мой прелестный N зашел к нам как-то утром на огонек. Я делала для него кофе, жарила омлет, размешивала какие-то хлопья. И это все для убийцы. Для мужчины, который отрезал мне тупым ножом голову. Даже не сердце. Сердце-то ему мое никогда не было нужно. А вот над головой он, видимо, решил надругаться. А может, это и вовсе – несчастный случай – авария на дороге.

Додик смотрел на наш тогдашний альянс с господином N грустно и с опаской. Он сказал мне как-то:

- Почему он?

- Что он?

- Странно(?)

- Что странно?

- Ну, он вроде как мудак, нет?

- Да?

Я разбила тогда об подоконник пепельницу и пару фарфоровых подставок для яиц.

Давид в ответ на это даже не повел бровью. Он затушил прошипевшую сигарету в раковине и сказал:

«Я видел, как Гамлет душил Дульцинею. Скромную, кроткую деву с Тобосса. Проклятый Шекспир. Да я просто х..ю. Как эту гниду земля только носит».

Я молча сидела на стуле минут тридцать и смотрела в пол. Там были куски фарфора и окурки.

Скромная, кроткая дева с Тобосса

Потом я уехала почти на три месяца в Лондон. И там был рай, но как ад. Несмотря на дикую дороговизну сигарет, курить стала еще больше. И в основном время проводила в одиночестве. На сырой травке Гайд-парка, как водится у молоденьких романтичных туристок.

Но мне на самом деле там было нем до романтики. Моя любовь в перерывах между съемочным процессом трахала весь Сохо, а меня направляла в кинотеатры на самые поздние и, конечно, лучшие сеансы.

После разбитой пепельницы и Шекспира мы снова не виделись с Додиком примерно месяц. Может, больше. Я не писала ему. Он не писал мне.

Но потом вдруг что-то такое случилось, и я нажаловалась в ЭссемэССную Пустоту на горькую свою судьбу.

Додик отреагировал.

Додик не просто отреагировал.

Додик приехал.

Додик прилетел.

Додик остался со мной на полгода.

Он гулял с моей собачкой (один). Мы часто ходили к Джерри на светские вечеринки (вместе). Конечно, я была обязана осмотреть все фильмы Аллена и искренне радоваться вместе с ним его новым кроссовкам.

Он выпихивал меня из дому в университет и готовил обеды. Мы спали вместе. Если я где-нибудь задерживалась с Федором, он пару раз чуть не вызвал милицию.

Но как-то утром я проснулась, а Додик исчез. Просто исчез. И сумка его спортивная тоже исчезла. Что той ночью произошло, я до сих пор не понимаю. Это тайна тайн. Великая загадка непостижимой человеческой души.

И вот я приехала к нему сама. В наш город. К нашему маяку.

Там я много писала. Додик всегда был рядом. Скромной музой сидел напротив и смотрел на меня полными ужаса глазами, как будто спрашивая: «Зачем ты это делаешь?»

Кажется, тогда еще тополиный пух летал повсюду. Я плакала от аллергии.

Потом случилось, что мы вместе встретили Новый Год в горах.

Там, на волшебной горе, мы на свое горе занимались черт знает чем.

В таких случаях я включаю в себе функцию «добровольной амнезии». Часто срабатывает.

А за весь этот цинизм по отношению к моему милому Додику я потом здорово поплатилась. Когда меня почти уничтожил мистер N,

У Гидр всегда вырастают Новые Головы.

Я примчалась на всех парах к моему хрупкому темноволосому мальчику.

Я звала его в лес. Я соблазняла его вечным счастьем с недостойной мной. Я рыдала. Я обжигала свои пальцы горячим чаем. Я жаловалась на лопнувший воздушный шар. Я сетовала на образовавшееся в этой связи БЕЗВОЗДУШНОЕ ПРОСТРАНСТВО. Я предлагала эмигрировать в славный город Милуоки, штат Висконсин. Я уговаривала его податься в Петрозаводск, а потом бежать прямо к реке Сунна.

И жить там, среди ледниковых форм рельефа, телепортируясь время от времени к дружественным и веселым финнам.

Я намекала на то, что мы можем заняться дошкольной педагогикой с детишками мбоши в самом чудесном городе на земле – Браззавиле. Я сказала, что не против звездного ветра: мы можем выбрать любую звезду и жить там.

Я даже не пререкалась в тот вечер с официантами.

Но он. Он? Он оказался защищенным, спокойным и, как никогда скептичным.

И был прав.

Болт он, в общем, сантехнический положил на все мои терзания позднего осеннего листка, залетевшего в морозную зиму.

Прибиться к чужому светлому окну у меня не получилось.

Незадолго до того, как встать из-за стола и выйти из чайной, в которой мы в ту ночь сидели, он абсолютно хладнокровно, как, впрочем, всегда, продекламировал мне следующее:

Данте сочинил много слезливых стихов

Потому что он был физически нездоров

После смерти Беатриче своей.

Он должен был форму обрести поскорей,

На параллельных брусьях как птица летать,

А не о полетах к звездам стихи сочинять.

- Рамина, на данный момент это все, что я могу тебе сказать.

- А откуда это?

- А ты не знаешь?

- Нет.

- Как же так?

- Так.

- Ну, попытайся!

- Х.. забей?

- Ты совсем повернулась, милая.

- Да?

- Уистен Оден. «Так бросьте любить» стихотворение называется. 1937 год.

- Да?

Да-да. Мы недавно встречались. И путали в меню салаты. Мои ноги во сне, кстати, до сих пор путаются. А еще говорили о «световой архитектуре» времен Третьего Рейха.

Встречались.

Помахали друг перед другом своими серебристыми трубами, как два уважающих себя горниста. Обменялись последними новостями.

И я даже хотела остаться с ним в том кафе. Пусть не навсегда. Но надолго.

Но он? Он убежал. Быть может, к своей новой барышне. А может, просто удрал от меня на свое любимое СЕДЬМОЕ НЕБО. Только один. Без меня.

Он даже забыл в тот вечер на столе свои сигареты и спички.

Я посмотрела на это и сказала себе: бросаю курить.

Но до утра, как обычно, не спала.

И выкурила четыре пачки.

А Додик отличный парень. Хотя слишком много времени проводит в офисе.

Теперь он если и приезжает, то как-то уж совсем официально. Это – совсем настоящие визиты. У него заранее составлено расписание, и слова, которые произносятся, тоже похожи на заготовки. Он смотрит на меня из своей далекой, неизвестной жизни и часто молчит, изучая обложки только что купленных пластинок, согнувшись пополам на диване.

Сейчас я разглядываю нашу совместную фотокарточку. Черно-белая. Она была сделана давно.

Я в кепке. Он в полосатой рубашке. Мы смеемся.

Докуриваю предпоследнюю сигарету и иду спать. Ну, так.
А напоследок вот тебе Давид, из одного поэта, только не спрашивай, из какого:

Я скажу тебе с последней

Прямотой:

Все лишь бренди – шерри-бренди, -

Ангел мой.