Нью-йоркский курьер

Однажды мой друг спросить меня: если весь мир будет destroyed, и ты сможешь спасти из-под развалов только одного человека, кто будет этот человек? Я немедленно ответить: She.

Мы познакомились в кофейне возле консерватории. Я сидел на летней веранде с ноутбуком и проверял почту. Я читал письмо от своей сумасшедшей подруги из Венесуэлы. Она рассказывала, что ее в очередной раз выписали из психиатрического госпиталя, и она учится теперь жить без таблетки. Я отвечал подруге, что абсолютно ее одобрять: привязанность – это так плохо. И тут из-за угла, как героиня "Star Wars", появиться она - в огромных очках, мне даже не удалось разглядеть лица. На ней был какой-то корсет и белы сапоги, как у космонавта. Не хватало копья и шлема. Сначала она прошла мимо. Но мне казалось, что стоит досчитать до десяти, и она вернется. И вот этот девушка действительно возвращается. Она заняла соседний от меня столик. И стала бесстыдно за мной наблюдать. Мне сделаться неловко. Честное слово, неловко. Извините меня, если я буду спутать некоторые слова. Несмотря на то, что я жил в России 10 лет, я еще не совсем хорошо знаю русский.

В общем, она сидела меня напротив и наблюдала. Я не решался первым к ней подходить. И уж тем более разговаривать. Я чувствовал себя like a shit.

Наконец, я что-то придумать. Решил пойти в туалет и просить ее присматривать за мой компьютер. «В Москве так небезопасно», - сказал я. Она согласилась. Я был доволен. А когда вернулся, то вручил ей журнал "Believer", чтобы ее развлекать. Она равнодушно взяла журнал, как берут у официантов меню, но начала внимательно его разглядывать. Это был хороший sign. В общем, меня это порадовало. Значит, не пропавший девица.

Потом она подошла ко мне, чтобы вернуть журнал, и я предложил ей присесть. Мы начали говорить.

Я выяснил, что она только что поступила в университет на journalistic faculty. Ну, молодчина (хорошее русское слово)!

Она сказала, что ее интересует не журналистика, а литература.

Мы начали вспоминать любимых writers. Она призналась, что любит Kafka и Sellinger. И еще Nabokov. Я, конечно, спросил, какой ее любимый роман. Она сказала: Ло-ли-та.

Сейчас я сижу в этом же кафе, и пытался играть в покер пять минут назад. У меня не получается. Я все время thinking about her.

Меня порадовало, что она любит такой чудный писатель как мистер Владимир Набоков. Хотя сам я предпочитаю роман «Ада», а не «Лолита».

Потом она начать рассуждать о том, что Набоков думал по поводу пошлости. Она сказала:

- Вокруг много пошлости.

Я ответил: «В том числе, в нас самих», - и бросил в нее салфеткой.

Она не смотрела «Лолиту» Кубрика. Я предложил ей искать этот фильм и смотреть вместе. Она согласилась. Тогда мы сели в мою Subara и поехали на Горбушка. Там мы нашли «Лолиту». Я был очень рад. Не знаю, как она.

В этот день мы расстались, когда я подвез ее домой в район Чистых прудов. Она жила там у какой-то девочки. Мы обменялись телефонами. И договорились встретиться снова.

На следующее утро я написал ей такое смс: "I'll pick you up soon. Be ready, honey!"

Короче, в то пасмурное утро мы завтракали вместе в ресторане моего друга. Точнее в самом ресторане не было мест, и мы уселись на лавочку около него – ждать пока сделают для нас омлет. А потом с большой картонной коробкой мы поплелись в местный парк.

Она выглядела очень странно. Еще более странно, чем в прошлый раз. Не очень вписывалась в данный пейзаж. На каждой ее щеке я обнаружил по восемь веснушек. И еще шесть – на носу. Мне казалось, они были искусственно нарисованными. Я даже представлял, как перед встречей со мной она долго выбирала фломастер, чтобы их наставлять. Она заплела две косички - настоящая Пеппи Длинный Чулок. Бледные губы. Размазанная тушь под глазами. Блузка в горошек из 60-х. Красная юбка. И туфли на высоких каблуках. В какой-то момент я подумал: а может, она хитроумная проститутка и всегда приходит в таком виде на первую встречу к мужчинам.

Я ел омлет и глядел на ее острые коленки. Она без остановки chattered. Я не мог даже вставить слово. Хотя, в то дождливое утро мне и не хотелось ничего говорить. Я внимательно ее слушал.

Когда мы доедали наш завтрак, в соседней церквушке начали звонить… как это сказать по-русски? Я буду спрашивать у мужчины рядом.

Он подсказал: колокола.

Мы раскачивались на детской карусели в виде лошадок и слушали их звон. А потом я предложил поехать ко мне – посмотреть «Лолиту».

Мы сидели в моей съемной квартире на диване. Я положил ей голову на колени и заглядывал в ее серые глаза. Она рассматривала картину на стене и рассказывала что-то про Матисса.

Фильм нам не понравился. Главной героине было на вид не меньше тридцати. И вообще, вся тонкость, и нежная прелесть Набокова куда-то испарилась. Она даже сказала, что ей обидно за любимого писателя.

Нет. Мы не делали в тот день секс.

Я отвез ее домой и уехал на месяц – сначала в Лондон, потом в Эдинбург.

Мы переписывались, и почти каждый день я звонил. Она в это время была в своем native town. Как-то я застал ее, когда она выходила из кинотеатра после фильма «Дурное я воспитание» Альмадовар. Я сказал ей, что когда посмотрел это кино, то даже пожалел, что не gаy.

Осенью я вернулся в Москву. Она уже начать ходить в свою школу – университет. Из Эдинбурга я привез для нее прелестную сумку ручной работы, которую нашел на выставке дизайнерских сумок. Я даже не ожидал, что подарок ей так понравится. Она была в восторге. Я сказал, что эта сумка будет в Москве «большой редкость».

И снова у нас не было секса. Мы лежали в одной кровати.

Открытое окно.

Ветер.

И я рассказывал ей про своих женщин. Всего у меня было восемь женщин. Не так много в сорок лет.

Я любил свою первую подружку Лесли, но она могла иметь со мной секс, только когда была очень пьяной. В детстве ее изнасиловал отчим. Над моей кроватью до сих пор висит картина, которую нарисовала Лесли, – лайка бежит по снегу. Я действительно любил эту женщину. Мы расстались после того, как она переспала с моим лучшим другом.

Но лайка до сих пор бежит.

Утром я отвез мисс Лавровских домой. И вдруг вечером она неожиданно мне позвонила. В это время я как раз имел секс с одной своей подружкой. И не стал отвечать. После этого, я думаю, меня наказал God. Я навсегда потерял эту женщину. Она звала меня, а я не ответил.

Сейчас я сижу на этой веранде. На меня уставился странный man, который подсказал «колокола». У него большие несчастные глаза. Он кутается в плед и едва не плачет.

Мы часто виделись. Она была весела, глумлива и как будто независима. Хотя время от времени брала у меня деньги в долг. А потом вдруг резко перестала это делать. Переехала в большую квартиру. Стало понятно, что у нее появился меценат. Я долго не знал, кто именно. Она сказала мне это только весной в Палермо.

К ней часто приезжал молодой мальчик. Как-то раз мы все вместе даже ходили на концерт Ника Кейва.

Похоже, этот парень был в нее влюблен. Но она этого просто не замечала. Жестокая женщина. Делала вид, что не замечала. Хотя this guy мне очень понравился. Он знал кучу музыки, кино и был very smart. Я даже советовал ей выйти за него замуж. Они очень хорошо смотрелись вместе. Молодые и дерзкие.

Я никогда ни к кому не ревновал ее. Если она имела с кем-то секс и получала от этого удовольствие, я был только рад. I was really glad for my freckled girl. Но я почти уверен, что удовольствия в сексе она не получала. Я хорошо разбираюсь в таких вещах.

Однажды я позвонил ей из Лондона. Она в это время что-то читала. Она все время что-то читала. Я сказал ей: тебе надо писать самой. Ты стоишь у большого бассейна с голубой водой и смотришь, как другие плавают. Но тебе нужно плавать самой. Она ответила: просто у меня нет купального костюма. Ну, что я мог на это возразить? Ничего. Только улыбнулся. На этот раз я привез ей из Англии купальник с имитацией рыбьей чешуи. Она сказала, что это тоже будет «большой редкость» в Москве. С тех пор любой подарок стал называться у нас «большой редкость».

Зимой (я все еще был в своем лондонском доме) она позвонила мне и сказала, что сходит с ума. У меня был шок. Мы проболтали с ней тогда два часа. Точнее - говорил я. Она вообще ничего не могла сказать. Все время жаловалась на хандру и подавленность. Но я был далеко. Дал ей совет – разобраться со своей личной жизнью. Там точно было что-то не так. Иногда я переставал слышать в трубке ее голос уж слишком надолго. Я кричал: «Рамина, Рамина!» - но ничего – абсолютная тишина. Я думал, она, наверное, уже успела скончаться от своей печали. Потом появлялся какой-то шум и треск. Я понял, она просто заскучала от моих наставлений и начала жарить яичницу.

Через несколько дней я прилетел. И мы встретились в кофейне в низу моего дома. Она плохо выглядела. Похудела. Тусклые испуганные глаза. Она смотрелась действительно like a mad. Тяжело дышала и не могла ни на чем сосредоточиться. Я предложил ей жить вместе. Она как-то быстро согласилась. Просто кивнула головой - как будто я предложил ей чашку кофе. Согласилась - и ушла в свой университет. Весь день я ходил вне себя от счастья. Даже танцевал. Готовил пиццу и ждал, когда моя девочка вернется из школы. В этот день я позвонил своей московской girlfriend Варе, и сказал, что люблю другую женщину. Она сделала вид, что не обиделась, но разговор как-то нервно оборвался. Я задумался над тем, что теперь некому будет привозить мне шоколад по ночам и выключать сериал "24", когда я давно уже сплю. Но отогнал прочь эти мысли как несущественные.

Человек с несчастными глазами до сих пор сидит напротив меня. Он странно озирается по сторонам. Я не понимаю, что у него в голове. Не знаю, как здесь, но в Америке такие люди иногда достают оружие. Моего племянника еще в детстве застрелил одноклассник.

И вот она пришла – грустная и подавленная. У порога квартиры я тут же ее поцеловал. Она отвернулась. Пока я разогревал для нее ужин, она ходила из угла в угол, задавала какие-то странные вопросы, а потом уселась на пол и уставилась в стену напротив. Я не знал, как помочь. Посоветовал ей пойти подышать воздухом на балконе – поглядеть на японское посольство. Она на самом деле сходила с ума. И я ничего не мог с этим поделать. Но мне казалось, что вид на японское посольство должен действовать на людей благотворно.

Ночью мы спали вместе. На моем красном диване. Я пытался иметь с ней секс. Но ничего не получилось. Она лежала и просто не шевелилась. Я целовал ее - она отворачивалась. А потом просто расплакалась. Так и заснула в джинсах. Я был смущен. Даже хотел уехать из своей квартиры в Переделкино. Но оставлять ее одну – было страшно. Я не до конца чувствовал ее состояние. Казалось, что дело во мне.

Утром она ушла, и мы не виделись пару месяцев. Хотя как-то я заглянул к ней в гости. Она все еще страдала депрессией. Я сидел на ее кожаном диване и наблюдал, как она делает маникюр. Я настойчиво пытался убедить ее, что она не та, за кого себя выдает. Но это самое сложное, в самом деле. Разубедить человека, что он создал себе иллюзию очень трудно. Люди нежно привязываются к таким вещам – они их лелеют.

- Рамина, ты не сумасшедшая. Ты самый нормальный человек из всех, кого я знаю.

- Нет, я схожу с ума. У меня начинается шизофрения.

- Если бы ты сказала, что из-под дивана сейчас начнут выбегать тараканы, и ты этой пилочка будешь отрезать им головы, тогда бы я поверил, что ты сумасшедшая. А так – нет.

Диалоги у нас и в самом деле были ненормальными. Я рассказывал ей про своего двоюродного брата, который действительно был crazy. Он бегал по нашей нью-йоркской квартире и рисовал мелом какие-то иероглифы на экране неработающего телевизора. Говорил все время про заговор инопланетян. Но даже его в результате вылечили. Иногда он приезжает ко мне в гости. Из хрупкого, когда-то субтильного юноши он превратился в очень толстого и молчаливого господина. Те пару дней, что он проводит у меня, его единственное занятие – сидеть на моем диване и читать какую-нибудь странную книжку. Как правило, про инопланетян. Раньше он рассказывал про них на каждом углу, теперь – хотя бы читает. В нашей семье это считается счастливым обстоятельством. По традиции мы давно научились за него радоваться и считать все это выздоровлением. В такие визиты брата мы едва ли обмениваемся с ним и двумя словами. Но он все равно регулярно и настойчиво приезжает.

В тот вечер я снова усадил Рамину в свою Subara, и мы поехали в дом моей бывшей жены в Переделкино. Там жили две большие лайки. Они бежали навстречу по усыпанной снегом и лунным светом дороге.

Эта поездка немного ее взбодрила. Мы покормили лаек. Поиграли в снежки и поехали обратно. Она ночевала у меня. Посмотрели какое-то кино, укрывшись пледом из верблюжьей шерсти. За ночь она уничтожила весь мой запас еды. Я и сейчас слышу, как она крадется к моему холодильнику, опрокидывая по пути какие-то предметы.

Весной ей, вроде, становилось лучше. Как-то раз я решил ее развлечь, и мы поехали в большой хозяйственный магазин – покупать занавеску для моей ванной. Она выбрала чудесную прозрачную штучку с маленькими рыбами. На первом этаже магазина мы приобрели баллончик с яркой краской. Разложив занавеску на траве, она начала ее раскрашивать.

- Ты что, не знал? я ведь художественную школу закончила.

Она нарисовала на моей занавеске большое алое сердце. Теперь я всегда смотрю на ее сердце, когда моюсь в душе.

Мои отношения с Варей развивались в это время очень стремительно. Мы хорошо понимали друг друга. Или делали вид – что, в принципе, одно и то же. В свои 28 она была независимой и бойкой. Продавала обувь. Имела свой офис. Сама платила за себя в ресторанах. Ей все время кто-то звонил. Было много шарма в том, как она всегда с одной и той же высокой интонацией громко и почему-то по-итальянски отвечала «Пронто!»

«Ты что, ждешь звонка от Санта Клауса?» - часто спрашивал я у нее. Она говорила: «Нет, от Jesus».

Ее гардероб тоже не переставал меня удивлять. Она любила вычурные наряды и была в изматывающей погоне за оригинальностью. Рамина подшучивала, что все это в конце концов оборачивается чудовищной заурядностью. Я с ней не соглашался. Она была необъективна по отношению к Варе – рассуждала, как злодейка, видела в ней соперницу, вынашивала коварные планы. Мне кажется, она даже могла задушить Варю ночью подушкой или подсыпать в ее бокал стрихнина. Я думал, они станут подругами. Но это не произошло.

Хотя в тот период мы часто ужинали или обедали втроем. И даже день рождения Рамины отметили вместе. На крыше какого-то заведения. Все происходило до неприличия уныло. Мы молча пили молочные коктейли из трубочек, а потом вдруг выбежали официанты в белых колпаках и принесли торт. Официанты явно радовались больше нас. В тот год ей исполнялось девятнадцать, но на торте было почему-то только три свечки. Это был даже не торт, а большое пирожное. Она задула свечки, и мы, как кретины, похлопали в ладоши. Я спросил:

- Ты загадала желание?

- Забыла.

И вот весной было принято решение – ехать вместе кататься на велосипедах по Сицилии. Я предлагал Рамине взять с собой своего молодого друга. Но она не захотела. Сказала, что так далеко ее друг не ездит. Меня очень смутило такое объяснение. Но может, русские действительно не ездят так далеко.

Она сразу же заявила:

- А я поеду с вами при одном условии: ЕСЛИ БУДУ СИДЕТЬ НА ПЕРЕДНЕМ СИДЕНИИ. Меня укачивает.

И вот мы с Варей встречаем мою любимую мисс Лавровских в аэропорту Ниццы. Там живут мои родители. Точнее – мой отец со своей новой женой, она библиотекарь из какого-то южного штата – знает по именам всех классических авторов. Мой папа этим очень гордится и заставляет ее блистать эрудицией, когда приходят соседи. Еще эта дама носит очки в оправе «бабочка» и умеет готовить вкусный морковный торт.

Рамина хорошо выглядела и была в сносном настроении. По крайней мере, она улыбалась и проявляла какую-то заинтересованность. Хотя я подозревал, что в самолете она плакала. Я видел это по ее мутным зрачкам и мешкам под глазами.

Мы погрузили вещи в мой синий джип и отправились из солнечной Ниццы в Геную. В дороге Варя учила нас итальянским словам, делая акцент на каких-то психиатрических терминах – например, заставляла запомнить Рамину слово "псих". Та же беззаботно выглядывала из окна и даже что-то напевала. Мы пообедали в первом попавшемся автогриле и уже к вечеру были в Генуе. Там было решено купить билеты на пароход и за ночь переправиться в Палермо.

Ночью на корабле у Рамины случилась истерика. Она лежала у меня на руках и горько плакала. Я не мог ее остановить.

Этот парень напротив меня о чем-то явно задумался. Его капуччино, кажется, давно остыл.

В общем, она рыдала. И я рыдал вместе с ней. Оказывается, ее к тому же расстроило, что она не могла дозвониться до своего boyfriend в Москву. Но главная причина была, конечно, не в этом. Просто ей было плохо. Х..во, как говорят по-русски. Я пообещал повезти ее в Лондон и показать лучшим в области психиатрии докторам. Ей стало легче. Забавно, как это маленькая девочка верила в медицину.

Утром мы имели прелестный завтрак на палубе. Ели клубнику, шоколадное печенье, запивали все это молоком. Варя вообще способна выпить в один день несколько литров молока. Ее кожа даже пахнет молоком.

Днем мы решили с Варварой заняться сексом, но в каюте лежала мисс Лавровски, закинув ногу на ногу, и читала «Божественную комедию». Было смешно, когда Раминочка была вынуждена ретироваться с Данте под мышкой. До самого вечера она с нами не разговаривала.

И вот мы уже подплывали к Палермо. Вышли с чемоданами на палубу, и только тогда я заметил, что Рамина преследует одного парня и его пса. Этот man здорово выделялся из толпы старых бюргеров. Он в одиночестве сидел у кормы с бутылкой вина и из невидимого пистолета всех по очереди расстреливал. Когда дело дошло до Рамины, он остановился, посмотрел на нее из-под очков и послал воздушный поцелуй. Она ответила ему тем же.

В Палермо мы сняли nice room в самом центре раскаленного города. Мы сразу же пошли с Варей в аптеку за презервативами и оставили ее одну. Когда вернулись, нашли затравленное существо, сидящее на полу в углу. Как мне было жалко ее в тот момент. Позже она рассказала мне, что в то время вообще ни на секунду не могла оставаться одна.

Мы поужинали в маленьком арабском ресторанчике и легли спать. Занимались с Варенькой всю ночь сексом. Рамина делала вид, что спала. Но я знал: she didn't sleep.

На следующее утро, торжественно выпив кофе на застекленной веранде отеля, мы отправились на прогулку. Рамина бесконечно что-то фотографировала. Когда ей надоедало то, что вокруг, она равнодушно переключалась на нас. Варя пускала мыльные пузыри прямо ей в объектив. Но она все равно продолжала упорно выискивать ее самые неудачные ракурсы. Нас утомляла жара. Нас раздражали туристы. Мы смешивались с толпой, заходили в безлюдные тупики, глядели по сторонам и уже совсем не замечали друг друга. Каждый думал о своем, тайно вынашивал какие-то гадкие мыслишки и хотел недоброго другому.

Потом мы, наконец, зашли в пустой храм и уселись на деревянную лавку перед алтарем. Мы вошли туда с таким видом, как будто это был зал ожидания на вокзале, с кондиционером и бесплатной Cola. Варя тут же убежала в аптеку покупать пластырь. А мы завели с Раминой разговор о Боге. Какой-то странный это был разговор. Она сетовала на то, что God forgot about her. Я говорил, что, если Бог дает нам страдания, значит, он бесконечно нас любит. Она молчала.

Пришла Варя, села рядом с нами и сказала, что вообще в Бога не верит. А Рамина зачем-то наклеила себе пластырь на рот.

Тем же вечером она доставала меня, чтобы я написал для нее десять эссе по-английски на абсолютно глупые темы. Это требовали в ее fucking school. Темы были примерно такими: общественные туалеты в Москве, каннибализм, бездетные пары или смерть Папы Римского. Я отказался писать весь этот shit. Она злилась и не переставала меня донимать.

В результате даже хлопнула дверью и ушла. Ее не было час. Мы с Варварой разволновались. И начали сочинять эти жуткие эссе. Я выбрал каннибализм. Потом она вернулась и расплакалась. Но нашей усидчивости она тогда порадовалась. Пока мы писали для нее бред, она утерла слезы и уже переговаривалась с каким-то арабом, стоя на балконе.

Ночью мы оставили Варю заниматься делами и поехали кататься на велосипедах в город.

Она обгоняла меня и смеялась. Без Вари Рамина вела себя намного свободнее. Говорила мне, издеваясь: «Тебе повезло иметь такую деловую женщину».

Мы сели ужинать в маленьком ресторанчике. Она ела кускус, ковыряла вилкой в зубах и рассказывала про своего любовника.

Ему было за 50. Музыкант. Часто гастролирует. И, вроде, ее любит. Хотя кто может любить ее так же, как я? Ой, Рамина, зачем ты губишь свою жизнь?

Потом она вдруг посмотрела на меня очень трагично и сказала:

- А ты не знал, что у меня циркулярный кариес?

На следующий день мы залезли в синий джип и отправились прочь из города. Решили объехать весь остров. Непонятно почему, Рамина расплакалась и в машине. К тому же ее укачало. В тот момент по радио передавали какую-то заунывную песню. И мы уже настолько привыкли к этим сценам с ее слезами, что удивлялись, если их долго не было.

К вечеру мы приехали в маленький отель на берегу моря неподалеку от Таормины.

И снова мы делили одну room. В ванной был голубой кафель, а если смотреть из окна, то казалось, что прямо из твоей головы выезжают фуникулеры. Их мучительно хотелось задвинуть обратно, но они продолжали выезжать.

Мне стало холодно. И я попросил плед. This guy по-прежнему не сводит с меня глаз. Он смотрит на меня, но думает явно о чем-то другом. Она тоже так часто смотрела.

В тот первый вечер в Таормине мы смотрели Феллини на итальянском с английскими субтитрами. Больше всего от этого страдала наша капризная компаньонка. Она сидела, перекрутив ноги, на краю кровати и периодически выходила курить. Потом не пошла с нами на ужин, сказав, что хочет еще раз посмотреть фильм - одна – без нас.

Утром мы поехали в горы – кататься на велосипедах. Оставили Варю на лужайке у каких-то развалин, а сами начали подниматься «вверх по склону, ведущему вниз» (это Рамина так пошутила).

Несколько часов мы провели только вдвоем. Говорили о чем-то. Я фотографировал ее. Она фотографировала Этну.

Потом забрали Варю и отправились обедать в деревенский ресторан. Съели по чудной лазанье. Нашими соседями по столу были брутальные итальянские фермеры с большими руками и грубыми шутками. Варя нам тайно переводила пошлости с их диалекта.

Весь следующий день мы провалялись на пляже. Вода в море была ледяной. Мы загорали. Раминочка дочитывала Данте, сидя на камне. Я разглядывал голых итальянок. Варя красила ногти на ногах. Нам всем было хорошо и не хотелось ничего другого.

Ужинать пошли в рыбный ресторан на обрыве. Варя рассказывала нам, как в школе ее дразнили мальчишки из-за больших щек и дергали за косу. Рамина молчала и была нарочито задумчивой. Мне хотелось узнать, о чем она тогда думала. А она явно о чем-то думала. Потому что ее глаза смотрели на нас, но она сама была где-то бесконечно far away.

Наверное, мы выглядели со стороны, как непутевое семейство – Рамина была вроде трудного подростка, нашей притесняемой падчерицы, которой запрещают что-либо заказывать из взрослого меню. Она могла просидеть весь вечер, не проронив ни слова, обиженно насупившись.

В таком блаженстве и неге мы провели десять дней. Ей становилось лучше. Из унылой падчерицы она постепенно превращалась в невесту на выданье. Загар скрыл ее веснушки и плохое настроение. Все-таки она не рисовала эти дурацкие точки – они были настоящие. Я смотрел на нее. Но она упорно разглядывала Этну.

На обратном пути мы не стали плыть на корабле, а поехали в Ниццу на машине. Я был за рулем всю ночь. Женщины спали. Рамина мерзла и кричала во сне. Потом просыпалась, высчитывала по указателям, как долго еще ехать, и тут же засыпала, чтобы снова пугать меня на поворотах своими воплями.

В Ницце мы остановились в доме моих родителей, которые были в это время в Лондоне. Мы спали в одной кровати. На окнах были нарядные деревенские шторки, а входившая в комнату горничная смотрела на нас с подозрением. Еще Варя немало ее шокировала, когда спускалась на кухню пить кофе абсолютно голая.

Той ночью из гаража отца я взял спортивный "BMW", и мы поехали в Канны.

Всю дорогу я нервничал, как четырнадцатилетний школьник, ни дай бог что-то случится с коллекционной машиной папочки.

Мы ужинали на Круазетт. Рамина ела мороженое и глазела по сторонам. Она жадно выискивала mega-stars.

Но мы так никого и не увидели. Я только купил себе, как и планировал, белые штаны. Уставшие вернулись домой. А на следующий день разлетелись в разные стороны. Мы с Варенькой – в Лондон. Она – в Москву.

В аэропорте Рамина снова расплакалась. Мне не хотелось ее отпускать. Лежали на лужайке и не знали, как сказать друг другу: пока.

Но в Москве она быстро пришла в себя. Занялась школьными делами. И через какое-то время наша веселая компания воссоединилась.

И вот наступил (fuck!) день моего рождения. Я пригласил всех друзей. И, конечно же, Ее. Она пришла со своим юным другом – с тем, для которого Сицилия была слишком далеко. Подарила мне какой-то «большой редкость», кажется, свечку и была очень собой довольна. Весь вечер цокала каблуками по паркету и жужжала про свою новую любовь – парня, который живет в Швеции и изучает литературу в Стокгольмском университете. Они познакомились в горах Швейцарии. Рамина настолько меня зомбировала, что весь вечер я был вынужден придумывать длинное письмо для ее будущего любовника. Я решил придерживаться той же тональности, что и в эссе про каннибалов.

На этой славной вечеринке она познакомилась с мужчиной, который теперь стал ее приятелем. Я часто вижу их вместе в кофейне моего дома.

А потом неожиданно для всех появился ее любовник – музыкант. Минут двадцать они о чем-то болтали с ее молодым дружком на балконе. Вскоре он подошел ко мне, пожал руку, представился. Я налил ему бокал вина. Чувствовалось, что он неравнодушен к алкоголю. Мне сказал, что я выгляжу, как типичный лондонец. Что прозвучало как-то очень уничижительно. Какое-то время мы говорили. Рамина начала нервничать, когда разговор зашел о ней. Я заявил ее старому другу, что он имеет дело с человеком, которым невозможно обладать.

- Я сам хотел ей обладать, но у меня не получилось. Почему? Ответ простой: потому что это не-воз-мож-но.

Кажется, он не совсем понял, что именно я имею в виду. Вскоре она его просто утащила. Юный друг остался ночевать у меня – покинутый и одинокий.

Вообще, я до сих пор не знаю, как мне жить. Я хочу все, что может быть желаемо. Другими словами: I want everything that could be wished. Рамина говорит, что если я хочу все – значит, я ничего не хочу. Не знаю, может быть, она права. По крайней мере, если я получаю что-то, то я тут же перестаю этого хотеть. Как правило, мои желания спонтанны – они запускаются каким-то случайным механизмом, и затем все силы уходят на их исполнение. Я гоняюсь за тем, что хочу. Но что потом? В результате – я совсем ничего не хочу. Ведь все уже было. Точка zero достигнута – нулевой меридиан, мне ничего не надо, внутри – пустота. А ведь я – так боялся не успеть.

Осенью с ней все было в порядке, и она не уклонялась от моей опеки. Мы ходили вместе в кино и часто ездили в Переделкино. Ее полюбили лайки и, главное, моя первая жена. Они что-то нашли друг в друге. Fuck. Даже стали дружить. Я ревновал. Впервые ревновал. Тем более – к женщине.

Потом она уехала на месяц в Японию. Прислала оттуда открытку с абстрактной фигуркой из бамбука. Мне очень нравилась эта ее старомодная привычка – присылать отовсюду открытки по почте. Хотя, конечно, в этом была какая-то манерность. Она как будто хотела облагородить себя этим ретро-штрихом.

В Японии ей было, наверное, хорошо. Ходила гулять в парк Уэно, ела суши и купила себе i-pod Nano.

Но пришла зима, и она снова сошла с ума. На этот раз еще сильнее, чем в прошлый раз. Начались бесконечные жалобы на хандру, сплин и шизофрению. Я прочитал кое-что на Интернете и поставил ей диагноз: биполярное расстройство. Депрессивные и маниакальные стадии.

- Глупышка, это же можно вылечить!

- Нет, я обречена.

Я насильно заставлял ее читать все приводимые по этой теме статьи. Советовал вступать в соответствующие сообщества. Еще - пытался свести со своей больной подругой из Венесуэлы – дал ее адрес, но она, кажется, туда так и не написала. Зато стала ходить к психиатру. Мне было ее жалко. Но как я мог помочь человеку, который сам желал своей смерти?

- Ты думаешь, у психиатра нет твоих проблем?

- Нет.

- Их все имеют сейчас. Это как insomnia.

Мы мало общались. Она просто ушла под землю. Отсиживалась в своей квартире и не подходила к телефону. К ней приехал отец. Я не знаю, как ее boyfriend относился к происходящему. Но, похоже, он ей помогал. Хотя главная причина этой стойкой депрессии (моя теория) – он сам.

Как-то раз мне удалось ее вытащить, и мы пошли вместе поужинать. За весь вечер она произнесла от силы четыре слова: большое спасибо за ужин! Ужасно. Мне было больно за нее.

На этот раз она сильно поправилась от всех этих антидепрессантов. Перестала краситься. Смотрела куда-то в сторону грустно и безнадежно.

- Что говорят врачи?

- Что это пройдет.

- Значит, пройдет.

- Не знаю.

У гардероба я разглядел ярлык на ее куртке и сказал, что носить в ее возрасте такие дорогие вещи просто неприлично и главное – пошло. Она сказала: «Это подарок», - как будто это было кому-то до сих пор непонятно.

Она действительно хотела своей смерти. Было в ее жизни что-то такое, чего она не могла себе простить.

Оказаться, что ее шведский друг бросил все дела и улетел на несколько месяцев в Конго, на какую-то ферму. Звал ее с собой - в качестве антидепрессивной терапии там нужно было чистить стойла бегемотов. Я посоветовал ей поехать. Но она не захотела. Сослалась на то, что не может рано вставать. Похоже, у этого ее друга тоже были какие-то проблемы с психикой. Кажется, пару раз он пытался выпрыгнуть из окна. На этой теме они и сошлись.

В общем, она осталась в Москве и просто переживала ту страшную зиму. И даже не умерла.

Весной ей снова стало легче. Зато стало паршиво мне. Я даже интересовался, какие она пила таблетки. Купил в аптеке такие же. Но я, конечно, видел разницу в наших состояниях. Мне упорно казалось, что она напускает на себя какую-то блажь. Я же – повис над пропастью. Мне протягивали руки помощи – я их отвергал. В этом, видимо, и была проблема. Я патологически не могу принимать чью-то помощь – мне просто неловко.

Когда-то я тоже чуть не сошел с ума. Это было в Нью-Йорке. В свои 25 я работал курьером и был страшным наркоманом. Помню, как сидел прямо на асфальте в центре Манхэттена и захлебывался в собственной рвоте. Об меня спотыкались прохожие. Рядом валялся мой разбитый о столб велосипед. У меня были галлюцинации. Я был уверен, что сам выдумал весь этот мир. Мне казалось, что все существует только в моей голове. Особенно родители. Я говорил им об этом каждый день. И, в конце концов, они поместили меня в психушку в Нью-Джерси.

Я лежал в одной палате с известным американским актером – Робертом Дауни-младшим. Я ел фисташки и запивал их кефиром, а он рассказывал мне бесконечные истории про инопланетян. Я мог активно поддерживать с ним этот разговор, потому что знал много об инопланетянах от своего сумасшедшего брата. Мои монологи производили очень серьезное впечатление. Актер даже стал меня уважать.

Я не могу сказать, что вышел из той клиники здоровым человеком. Но мне стало лучше. И с тех пор я завязал с drugs. То есть я до сих пор наркоман, который просто не употребляет наркотики. Это моя формулировка. По-моему, она точна.

Потом я познакомился с русской девчонкой на Кони-Айленде. Мы вместе катались по кругу на одной карусели. Она носила очки с диоптриями и изучала американскую литературу в Нью-Йорке. Сильно заикалась. Снимала жуткую комнату в Гарлеме и не умела произнести слово «Хемингуэй». Я влюбился и был готов последовать за ней на край света. Этим краем оказалась Россия. С тех пор я стал жить в Москве, иногда – в Лондоне. И бываю в Америке достаточно редко.

Потом мы провели с Раминой неделю в Переделкино. Загорали на крыше и подкармливали лаек. Мы были одни. И избегали чьего-либо общества. Моя бывшая жена улеглась в это время в какую-то клинику, чтобы сделать пластическую операцию, и ключи от дома оставила мне. Это она снимала когда-то комнату в Гарлеме, и я был вынужден драться по ночам с ее соседями, у которых покупал потом героин. Сейчас я только подкармливаю ее лаек.

Иногда я выбирался в магазин за едой. Привозил Рамине какие-то вафли.

Ночи напролет мы сидели в саду и болтали. Над нами висел старый фонарь, вокруг которого с треском кружились русские комары. Иногда она пила красное вино. Много курила. Говорила, что сигареты ее веселят. Я думал: а может, они с кокаином? В ту ночь она мне сказала:

- Вот видишь, что жизнь делает с человеком? Я уже превратилась в старуху.

- Почему?

- Ну как? Сижу в глухой деревне у керосиновой лампы с таким занудой, как ты. И забота только одна – как бы в темноте не провалиться в яму в твоем сортире.

- Так это не самое плохое, Рамина.

- Не самое.

Потом она уехала в свой town и пару недель мы вообще не виделись. Так, легкая переписка. Не отвечать на смс было одной из главных ее привычек. Не знаю, почему она это делала. Точнее – не делала – не писала. Я обижался и негодовал сначала. Потом смирился.

Лето я проводил в Эдинбурге. И вот, от нее как-то пришел такой message: "I'm in Siena. Come here". Когда она была особенно в чем-то заинтересована, то обращалась ко мне на английском. Пыталась казаться родной, наверное.

Я купил билет на самолет и на следующий день примчался. Снял номер в одном из центральных отелей и уселся ждать ее в открытом кафе на главной площади. От количества туристов и голубей рябило в глазах. Радовал только кофе.

И вот появилась она. В голубом платье с красными цветами. Ее волосы стали заметно короче и светлее. Немного макияжа. Фирменный знак – бледные губы. Мы проговорили несколько часов. Она приехала со своим музыкантом, у которого здесь была квартира с террасой и кафельным полом.

Ее boyfriend преподавал в академии, и мы зашли в эту квартиру – пообедать. На плите уже стояла кастрюлька с пастой. Не ожидал, что мисс Лавровских умеет готовить.

Она была похожа на заботливую жену, которая ждет с вышиванием, пока муж-шахтер придет с работы, и угощает в это время голодного трубочиста. Роль сиенского трубочиста мне ужасно не нравилась. И к тому же я затеял трудный для нее разговор:

- Тебе нравится, как ты живешь?

- В целом, да. Сейчас я довольна.

- Но это же shit, а не жизнь.

- Почему? Как ты можешь просто так взять и обозвать чужую жизнь словом shit?

- Потому что ты живешь с человеком, которого не любишь. Это грех.

- С чего ты взял, что я его не люблю? Может быть, люблю. Ты говоришь, как проповедник.

- Я знаю, что это не так. Вижу и чувствую.

- Ну, хорошо. Даже, если не так… Что с того? Я очень нежно к нему отношусь. А он меня любит. На самом деле. Если я его брошу, он может умереть. Да, умереть.

- Это глупое оправдание. А твои депрессии… Ты думаешь, они возникают из воздуха? Нет. Причина он.

Когда она злилась, у нее дрожал подбородок. Мне это нравилось. И вот – звонок в дверь. Пришел ее друг-музыкант. Он явно не ожидал застать меня на собственной кухне в компании со своей дамой. Рамина защебетала что-то про сюрприз и прочее.

Мы принялись вместе за обед. Говорили о всякой чепухе. Обсуждали эти дурацкие скачки на главной площади. Вскоре я сослался на головную боль и ушел. Я лежал в своем номере весь вечер под старым вентилятором, отбивался от мух и ничего не хотел. У меня было отвращение от всего – главным образом, от себя самого. Какая-то пресыщенность. Я пил теплую воду из крана. И зачем притащился в этот город? Зачем вообще познакомился с этой женщиной?

На следующее утро я сел в самолет и с облегчением улетел. Я как бы снял себя всякую ответственность. Несколько месяцев у нас не было никакой связи. То есть – она писала мне что-то на английском, но я не отвечал. Было трудно, конечно. Я даже не могу сказать, чем именно она меня обидела. Просто мне не нравилось, как она жила.

И вот зашел я как-то в кафе «Жан-Пьер», что в низу моего дома – решил съесть тартар. Настроение у меня было мизантропическое. В самом дальнем углу сидела она - в компании с тем типом, с которым познакомилась у меня на дне рождения. Я уже хотел уйти, но тут она окликнула меня по имени. Деваться было некуда – пришлось подойти. Я присел за их столик буквально на пять минут. Говорить было особенно не о чем. Мы все это понимали. У них, видимо, был какой-то интимный conversation, а я просто помешал. Она прекрасно выглядела – такая загорелая и солнечная. С улыбкой и жалобной интонацией она сказала:

- Совсем не пишешь. И не звонишь. А я – я так скучаю…

Может быть, она и правда скучала. Не знаю. Но это было похоже на провокацию. Как будто она ломала комедию перед своим дружком. Мне вообще показалось, что они уже успели сговориться против меня. И вела она себя паршиво.

Но все-таки после этой встречи наш контакт восстановился. Она стала частенько заглядывать ко мне в гости. Мы готовили вместе пиццу и смотрели кино, которое она приносила. А еще она любила танцевать на моем балконе, глядя на все то же японское посольство.

О том обеде в Сиене мы не вспоминали. Мы даже не говорили о ее любовнике, но я знал, что они были вместе, – я это чувствовал. Зато она влюбилась. На этот раз по-настоящему и очень серьезно.

- У него голубые глаза. И острый нос. А еще кудряшки на голове. Я вижу его, и мне хочется умереть. Но не знаю. Кажется, он меня не любит.

Она говорила о нем часами напролет. Без остановки и с полным самозабвением. Это была настоящая мания, страсть, что угодно.

Но я не ревновал. Абсолютно не ревновал. Я даже хотел, чтобы она была с этим человеком. По крайне мере, она бы жила с тем, кого любит.

Как-то от нее пришло такое смс: «Надо поговорить. Мне плохо».

Мы встретились через час в «Кофефобии». На нее было мучительно жалко смотреть.

Такая бледная.

- Что случилось?

- Он мучает меня?

- Как именно?

- Не отвечает. Написал, что улетел, и не отвечает. У меня истерика. Я написала ему десяток жалобных сообщений. Но он не отвечает – просто меня игнорирует. Мне больно. По-настоящему больно, и я хочу умереть. И это после всего, что у нас было.

- Что у вас было? И что это вообще за выражения такие? После всего… Ты даже говорить стала, как идиотка.

Оказывается, они спали вместе. У них был секс. Он пригласил ее к себе в гости, и она поехала. А утром он жарил для нее омлет. Омлет, который подгорел. И они пили чай из одной чашки, потому что больше чашек в доме не было. А потом вышли вместе из дому. И долго гуляли. А потом расстались. Разошлись в разные стороны. И теперь он не отвечает на ее смс. А она переживает и горько плачет на моем красном диване. И вовлекает меня в свои дурацкие мелодрамы. В тот вечер я ее просто выпроводил из своей квартиры. Сказал, что ей нужно для таких дел завести подружку или звонить в бесплатную службу доверия.

- Рамина, там тебя будут слушать и делать вид, что им интересно. А я притворяться не могу.

Через несколько недель она позвонила мне и сказала, что они летят вместе в Лондон. Вот так. Там они пробудут почти месяц. Я предложил ей ключи от своего дома, но она отказалась. И даже не прислала мне на этот раз открытка, что казалось серьезным упреком с ее стороны.

У ее друга, вроде, там были какие-то дела, а она слонялась за ним по пятам. Писала мне, как время от времени лежит в парке на траве и читает «Комедиантов» Грэма Грина.

В общем, какое-то время она была happy, а потом опять наступил кризис. Они расстались. И снова она рыдала на моем красном диване.

Она не хотела жить и начала впадать в дикую депрессию. Я даже разыскал этого парня. Мы встретились и поговорили. Он сказал, что не понимает, о ком идет речь.

Потом к ней приехал этот мальчик из их города, и они стали жить вместе. Меня это очень порадовало. Я заглядывал к ним по вечерам. Мы трепались на кухне за бесконечным зеленым чаем, варили пасту, слушали любимые пластинки. Он по-отечески за ней присматривал. Готовил еду, убирал в квартире, гулял с собакой. Мне тогда почему-то навязчиво хотелось подарить им набор сковородок.

Я видел, что она все еще не может забыть того парня. Рамина перестала светиться. Ее глаза были тусклыми.

Но вскоре все изменилось. Он позвонил ей. И она украдкой от мальчика, с которым жила, стала с ним встречаться. Иногда она оставалась у него ночевать. Время от времени они даже приходили ко мне. Я никогда не видел ее такой счастливой.

И вот выяснилось, что она беременна. Ее молодой друг к этому времени собрал вещи и уехал. Она не знала, как быть с ребенком. Они решили пожениться. А потом втайне от всех она сделала аборт. И тогда он снова ее бросил. И снова жизнь ее покинула. Отсутствие макияжа, растянутая футболка, куча немытой посуды в раковине.

Этот парень ругается с официанткой из-за остывшего кофе. Мой капуччино, кстати, тоже чуть теплый. Но выяснять сейчас это нет никакого желания. И чего он так завелся?

Я решил спасти ее и предложил лететь вместе в Нью-Йорк. Она согласилась.

Мы остановились в пустой квартире моих родителей (они были в Ницце) в самом центре Манхэттена.

Вечно больная, на моих глазах она снова начала выздоравливать. Мы много гуляли. Во всех такси она клянчила у водителей сигареты. Ездили на Кони-Айлэнд. И уже вместе с ней катались по кругу на той карусели. Я придерживал ее за руку на всякий случай, как бы ни перекинулась ненароком. Ходили в Центральный Парк. Там я познакомил ее со своим старым приятелем – негром Джо, который годами сидел на одной лавочке и улыбался прохожим. У него было потрясающе просветленное лицо. На эту просветленность Рамина диким варваром тут же набросилась с фотоаппаратом. Просветленность сконфуженно сказала «чао» и сразу исчезла.

Я купил ей платье из перьев павлина на 5-й авеню. Она надела его, и мы отправились ужинать. По пути в ресторан она не пропустила ни одной зеркальной витрины, чтобы неуклюже покрутиться со своим отражением. Она обзавелась еще какой-то дикой сумкой из бегемота и выглядела, как типичная городская сумасшедшая.

Как-то утром она разбудила меня и сказала:

- Ты пойдешь искать со мной дом, где жил Бродский?

Я ничего не понял и только спросил:

- А кто такой Бродский?

Потом все-таки натянул джинсы, и мы отправились искать дом, где жил этот man. Поймали такси и поехали на Morton Street. День был очень raining и вот мы пришли на тенистую улицу, поросшую всякими деревьями. Она стояла около двери, где жил этот поэт, и держала палец на звонке с трогательной надеждой. Но ее никто туда не впустил. И мы уехали обедать в Чайна-таун. Даже я был разочарован.

Через какое-то время я узнал, что она переписывается с тем guy, который два раза ее бросил. Она знала, что я не разрешаю ей этого делать, и скрывалась от меня с телефоном в туалетах.

Я готов был ее убить. И мои уговоры нисколько на нее не действовали. Она снова стала с упорством сумасшедшего повторять: «Люблю его». Я сказал ей: «А он тебя – нет». Она ответила: «Мне все равно». А потом вышла из дому, хлопнув дверью. Я знал, куда она направится, и пошел вслед за ней. Мы встретились на лавочке в Центральном парке. Она уже вовсю болтала с моим приятелем. Они пили вместе виски. Рамину рвало за ближайшими кустами. Я увел ее под руку по Мэдисон домой.

Я ненавидел ее за то, что она так ненавидит себя. Мы пришли домой, и она быстро заснула, а утром прятала от меня глаза и все время смотрела в тарелку.

Мы вышли побродить. Зашли в "Barnes and Nobles". Там я купил для нее красивый набор с красками и кистями. Сказал: ты же закончила art school – будешь рисовать сердечки масляными красками. Такая терапия.

Наконец, я не выдержал и позвонил этому типу. Дошел до того, что представился ее психиатром и с врачебным упрямством заявил, что их общение серьезно вредит психике моего пациента. Кажется, он узнал меня по акценту. Но опять сказал, что не понимает, о ком идет речь. Просто положил трубку в какой-то момент.

Их переписка после этого прекратилась. И на ней снова не была лица. Каждую ночь она рыдала.

Пришло время лететь обратно в Москву. Там меня уже давно ждала обиженная Варечка.

Весь полет Рамина сыпала на меня перец для своего томатного сока и писала стишки в мой блокнот. Я просил рисовать ее сердца, а она писала какую-то чушь.

В общем, прошло уже много времени с тех пор, как все это происходило. Теперь я живу с Варей в испанском порту на лодке с американским флагом и только изредка прилетаю в Москву. У меня есть сын. Варя родила его в Канаде, прямо в водопад и уже ждет второго ребенка. По воскресеньям мы ездим на моем синем джипе на всякие распродажи: выбираем для сына игрушки из хорошего дерева. Я часто ношу его по пляжу в сумке-кенгуру, учу говорить «солнце» по-русски. И уже нашел для него итальянскую няню по интернету. Наверное, скоро у нас случится с ней секс. Няня такая молодая, а у Варвары уже есть много морщин. Но она все равно очень благородная. Недавно подарила нашей няне свои старые джинсы.

И Рамина даже приезжала к нам в гости. Мы объездили с ней всю Барселону в поисках газовых баллонов, потому что на моей лодке пока нет электричества. Она коротко подстриглась и стала похожа на мальчика с французской Ривьеры. Но в целом – мало изменилась. Осталась такой же сумасшедшей. Очень худой. Сама заносит свой велосипед в электричку и спрашивает у меня, как будет по-английски «одеяло».

Ну да, мы по-прежнему друг другом недовольны. Ей кажется, что я живу скучно, и моя яхта очень маленькая. А меня раздражает, когда она не помогает нам мыть посуду после ужина или говорит, что мой помощник Сэм похож на сибирского дровосека. Хотя Сэм из Канады и по утрам делает отличные french toasts.

Конечно, эта женщина меня очень огорчала. Но если бы у меня сейчас спросили: кого бы ты спас из-под развалов в разрушенном мире, я бы, не думая, ответил: Ее. Хотя ни в какое спасение я, конечно, уже давно не верю.