Просто Исаак

Я сижу на балконе в римском стиле среди ровного строя колонн – последний этаж. Я смотрю в стену такого же дома напротив. В моих руках израильские четки. Недавно я подцепил где-то венерический герпес. У меня катар кишечника и легочное кровохарканье. Стопы колются о бетонную крошку.

Я курю.

Мне не хочется вспоминать, как мы познакомились. Она просто вошла в мою жизнь – резко, как бог из машины, вместе с кратким щелчком фотоаппарата. Я нажал на кнопку, дрогнул затвор - и она появилась. Я как будто искусственно ее создал, наведя на резкость свой объектив. Обнаружил свет в черноте негатива - сделал портрет и потом долго его рассматривал, изучал детали. С фотокарточки на меня с презрением глядел малокровный призрак. Он подшучивал и втайне подсматривал за моей блудной жизнью. Я подолгу болтал с этим призраком и возжигал в его честь фимиам. Призрак хотел жить в Нью-Йорке и обожал Джона Малковича. А я мечтал о славе и боготворил Лив Тайлер. Я даже писал письма до востребования – ей и призраку. Никто не ответил. Видимо, отвечать на письма сейчас не принято.

Я до сих пор уверен, что проклятая Рамина испортила мне жизнь. Она же говорит, что так думать пошло – никто не может испортить твою жизнь, кроме тебя самого. Я якобы порчу себе карму, так рассуждая. Хочу заметить, что в вопросах кармы я особенно щепетилен. Я верю в дурную бесконечность, но живу так, как будто дни мои сочтены.

Это рефлекс наркомана, которому ВИЧ все время дышит в затылок.

Я работаю фотографом. Дополнительно делаю несложный монтаж видео в пивных. За это мало платят, и мне не всегда хватает на сигареты. Но я все равно коплю деньги на спортивную машину, а иногда запускаю в воздух воздушного змея с римского балкона.

Знакомый художник приютил меня в своей московской квартире. Я сплю на грязном матрасе в маленькой комнате с большим окном, иногда по мне бегают крысы. Я смотрю черно-белые французские фильмы про убийства.

Эти фильмы основаны на реальных событиях. Они жестоки и правдивы. Моя же собственная жизнь кажется мне вымышленной ерундой. Происходят странные совпадения, неприятные встречи, предательства - я курю гашиш до потери сознания и часто не помню, как и с кем засыпаю. Я все еще хочу стать режиссером и иногда царапаю в блокноте кое-какие заметки. Вот сейчас мне нужно раздобыть американский трейлер и заставить его катиться по миру. Я буду навещать старых друзей в разных концах света. Перед камерой они смогут рассказывать о своих загубленных жизнях – это будут загробные истории еще живых мертвецов. Мои мертвецы часто думают, что во всем виноваты наркотики, но я-то знаю, что причина в другом. Они все больны гепатитом в запущенной форме и знают, что не протянут долго, но продолжают утешать себя порнофильмами и разведенным в ложке героином. Поколение тридцатилетних, взращенное одинокими женщинами. Этим мальчикам с самого детства не хватало отцов. Они воровали у матерей деньги и рано попадали в следственный изолятор.

Мне же такие радости надоели. У меня в этом мире развлечения исключительные. Я отчаянно мечтаю поселиться в американском трейлере, чтобы жить в самом центре какого-нибудь мегаполиса. Моим адресом будет не дом и не улица, а быстрый передвижной состав на набережной Гудзона. В этом автобусе я обязательно установлю беговую дорожку – и с каждым днем буду сильнее и сильнее.

Но пока мне никак не удается вырваться из своей гнусной жизни. Я беден. Зол и благостен одновременно – радуюсь, когда на рабочем месте мне дают курицу на обед.

Как и все, я мечтаю об Апокалипсисе, читаю книги и смотрю бесконечные фильмы, посвященные этому. Ученые говорят, что конец света скоро случится. Моя миссия – предупреждать людей. Я, конечно, не ловлю детишек над пропастью, но открываю глаза незрячим.

Рамину я тоже предупреждал в свое время. Она поверила мне. Ненадолго. Я предрекал землетрясение в Калифорнии. Когда этого не случилось, она стала считать меня одержимым – даже подарила книгу о Николе Тесле, издеваясь. Но книгу я, конечно, прочел.

И теперь меня интересует новый вопрос – беспроводное электричество во всем мире. Я глубоко поражен – почему открытия Теслы до сих пор не используются. В этом я вижу чьи-то коварные происки. Как Прометей, я мечтаю дать людям огонь нового типа. Я стремлюсь распутать бесчисленные провода, обвязавшие Землю.

Рамина говорит – это безумие.

Мы виделись с ней недавно. Провели вместе несколько дней в диком лесу – жили в палатке. Это я в очередной раз не выдержал и позвонил – пригласил ее на загородное рандеву. Она согласилась, взяла с собой пса и всю дорогу надо мной потешалась.

В результате я снова чуть не убил ее. Хотел воткнуть в спину шашлычный шампур или задушить в спальном мешке.

Она до сих пор живет со своим музыкантом и втайне меня презирает. Но там, в лесу, она даже не скрывала этого. Учила меня жизни, обвиняла в бездарности.

Нагло разлегшись под белым куполом шатра, с притворной жаждой меня спасти, Рамина объясняла, что я иду по ложному следу, что моя жизнь бессмысленна и пуста. Меня особенно раздражали ее фальшивые интонации и напускное участие. Я вконец вышел из себя, когда вдруг она заявила: «Если хочешь, чтобы мир изменился, – стань одним из этих изменений». Такой патетики я вынести не мог – мне казалось, что она намеренно меня изводит. Какого черта мне меняться, если я и так совершенен. Кто лучше меня понимает, как устроен обреченный мир? Я застегнул змейку на ее спальном мешке. Еще немного - и Рамина бы задохнулась. А я произнес: «С милым и в шалаше рай, детка».

Слово «детка» особенно выводило ее из себя. Я применял его, как ружье с оптическим прицелом, усиливая таким образом силу трения. Сраженная, она убежала рыдать в мокрое поле среди длинных стеблей кукурузы. Я поплелся вслед за ней и испортил в грязи свои лучшие кроссовки. Они были единственными и уникальными, на резиновой подошве – мне казалось, в них можно ходить по Луне.

Закончилось тем, что я чуть не вбил ей в голову шампур, когда она отказалась есть со мной мясо из одной тарелки. Нас жестоко кусали комары – мы безжалостно уничтожали друг друга.

Объявили войну и вовсю бросали гранаты. Так вышло, хотя я искренне этого не хотел.

Не знаю, что делает она сейчас, но бледнею, представляя ее угловатые черты.

А ведь так мило все начиналось. Мы просто дружили. Для нее я был просто Исааком. Испорченным еврейским мальчиком с большим членом.

Я снабжал ее наркотиками. Она жадно набрасывалась на всякие стимуляторы, до крови прожигая свой нос, но признавать себя наркоманкой напрочь отказывалась.

- Наркотики расширяют твое сознание.

- Ничего они не расширяют. Это иллюзия. Я не верю, что какая-то таблетка способна что-то во мне расширить. Это же не вопрос химии.

- Это вопрос твоей е..нутости.

Может, она и была права. А я приучил ее к жуткой дряни. Но тогда мне так не казалось. При первом удобном случае я пытался влить в нее волшебное зелье или накачать чудо-таблетками.

Моя философия всегда основывалась на наркотиках. Ее же внутренний мирок был синтезом из каких-то оторванных от земли суждений. Дитя райка. Больше всего меня забавляло, что она влюбляется в давно умерших поэтов и в этом как бы проявляет свой скрытый романтизм. Над ее столом висела фотография Верлена. Я прочел надпись на обороте. Иногда эти карточки менялись. Она тоже завела компанию родных мертвецов – говорила с ними, спорила, подкупала дарами. Безропотно верила своим призракам и на живых людей смотрела с апатией.

Но, тем не менее, она спала с богатыми мужиками. Набирала вес в дорогих ресторанах. И ездила на красивых тачках. Этого я не мог принять. Ее эротические друзья приезжали на самых разнообразных машинах. Затаив дыхание, я смотрел в окно на очередной кабриолет и думал в отчаянии: «Такой я уже хотел». А она в это время оголтело бегала по комнате и примеряла амулет от дьявола. Я нарочно прятал по углам ее шали, чтобы она подольше не могла уйти. Но все напрасно – ее манила жизнь за углом. Я же был – личным поваром в повседневной рутине. Моя нежность постепенно мутировала в отвращение. Я считал ее дикой блядью, но продолжал резать петрушку у плиты. Я представлял, что стану, наконец, великим, и она будет вспоминать обо мне с трепетом, запивая тоску ромашковым чаем.

И чему было, в общем-то, удивляться? ведь я уже имел дело с продажной барышней, которая точно так же обращалась с мужчинами, и тоже делил ее тело с другими. Помню, как я мчался за ней по квартире с отверткой и пытался убить. Я любил ее за красивые ноги в высоких сапогах. Она все время ходила на тонких шпильках и была до боли глупа. Над ее столом не висела фотография Верлена – она поклонялась бездарностям из радио. Но какая разница?

Зато Рамина не носила высоких каблуков, а бегала по свету на плоской подошве и обматывала горло инфантильными шарфиками. Нежная инфанта с задранной юбкой. Проститутка в штанах.

Это и было противным – она маскировала свою блядскую натуру в наряды школьницы. Закладкой для сборника стихов ей служила пачка с презервативами. Она проливала слезы над стишками, а потом все равно бежала трахаться.

Она часто уезжала за границу. Нарочно присылала мне по почте свои яркие фотографии. А однажды подарила портативную пепельницу с золотым листиком марихуаны на крышке. Я таскался с табакеркой повсюду и слыл пижоном в городских курилках. Пепельница была эстетской штучкой и звонко щелкала при закрывании, только мои джинсы глухо трещали в это время по швам. Я часто звонил ей тогда и слышал, как робот тараторит мне в трубку: "not available". Дрянь отправилась в очередной круиз – живет в шале, катается на лыжах. А я бегу в метро по пыльным переходам и боюсь пропустить свой поезд. Я часто говорил ей:

- Тебе просто повезло родиться женщиной.

Она отвечала:

- Все проблемы – от плохого вкуса.

И действительно, она считала меня законченным неудачником – подонком и приживалой, вульгарным мудаком и оборванцем.

Я постоянно обвинял ее, что она портит мне жизнь уже тем, что просто в меня не верит. Я бормотал обиженно:

- Мне нужна поддержка.

Она отвечала:

- Мне тоже.

Иногда я душил ее или кусал за палец. Признаюсь, что позволял себе такое. Но как можно обвинять меня, если она провоцировала намеренно, зная, что я страдаю неизлечимой формой психоза?

У меня вообще много проблем со здоровьем. Мне нет еще и тридцати, но в любой момент я могу стать импотентом. И что тогда? Конец, наверное.

Мне снится по ночам собственная кастрация, и я, просыпаясь в холодном поту, со страхом хватаюсь за член. Но ей нет до этого дела. Она продолжает твердить, что я сам во всем виноват и моя карма бесконечно испорчена. Хотя она, давясь в это время от смеха, каждый день наблюдала, как старательно я выполняю цигунские упражнения. Я учил ее делать внутреннюю улыбку. Вместо улыбки она показывала мне средний палец с бриллиантовым кольцом и была очень собой довольна.

Когда мы в первый раз попробовали вместе экстези, и мне было необходимо ее и только ее присутствие, она хладнокровно бросила меня и убежала к любовнику.

С тех пор я стал держаться от нее подальше. Чужая женщина. Предательница и шпионка – холодная нимфоманка с надтреснутым соском.

Но вот я снова остаюсь у нее на всю ночь. Хитростью она затащила меня в свой будуар с балдахином. Мы пили дешевый виски среди фарфоровых гномов, и она жаловалась, что с ней происходит неладное. Описывала мне свою жизнь как неважный фильм Хичкока. Какая-то подавленность. Не может ни на чем сосредоточиться. Тоска и мрак. Хичкоковская блондинка.

Мы легли в постель, и я долго рассказывал про свою бедную бабушку, которая страдала рассеянным склерозом. Я приходил ее навещать в детстве, стучал в дверь, а она медленно шла мне навстречу, все приговаривая: сейчас, сейчас… Она шла. Я слышал, как шаркают по полу ее ортопедические сандалии. Но так никогда и не доходила. Просто забывала, что за дверью стою я – ее любимый внучек. Бабушка погрузилась в свой страшный старушечий мир – с запахом лекарств, кошек и провалами в памяти. Еще при жизни она обещала дедушке, что вскоре за ним последует. Я до сих пор помню, как тряслась чашка с кислым бульоном в ее подагрических руках.

В ту ночь у нас с Раминой была пародия на секс. Она впала в транс и не шевелилась. А я пытался ее целовать. Есть животные, способные к мимикрии. Замирая, они спасаются.

На следующее утро она улетела в Берлин. Я помню, как вымогал у нее у порога деньги на проезд в метро. Она шелестела купюрами и говорила, что у нее нет мелочи. Тогда я грозился продать ее серебряное блюдо для кролика. Меня всегда забавляло, что она не умеет готовить, но покупает разнообразные наборы посуды. Зато я часами не мог отыскать вилку в ее закромах.

Она вернулась, и мы стали жить вместе. Не то чтобы жить и не то чтобы вместе. Мы были рядом, на расстоянии локтя, но конечно - не вместе.

Она всегда находилась в какой-то защитной капсуле. Мне не по силам было сквозь нее прорваться. Рамина часто у меня ночевала. В моей съемной квартире черт знает где. Ей было страшно оставаться одной. Я выполнял функцию заводной сиделки, читающей вслух сказки Оскара Уайльда перед сном.

Мне досталась депрессивная, подурневшая, невменяемая Рамина. Видимо, другой я был не достоин.

Она не могла читать. И я читал ей вслух.

Она не могла стирать. И я стирал ее трусы и носки.

Она не могла готовить. И я варил для нее пельмени.

Она не могла говорить. И я отвечал на ее телефонные звонки.

Она не могла трахаться. И мы не трахались.

Она не могла улыбаться. И мы вместе грустили.

Она не могла похудеть. И я заставлял ее делать зарядку.

Она не могла жить. И я жил за нас обоих.

Так продолжалось несколько месяцев. До весны. Мы варили сладкий плов, и я писал ей курсовую работу на тему: «Тристан и Изольда в современном мире».

Когда она спала, я действительно охранял ее трепетный сон.

Когда она бодрствовала, я не отходил ни на шаг.

Когда она плакала, я вытирал ей слезы.

Я страстно желал ее выздоровления. И она выздоровела. Но меня послала подальше. Видимо я был слишком навязчив или просто ее раздражал. Тогда я затаил обиду и уже всерьез стал желать ей плохого. Я даже пробовал навести порчу по фотографии, вырезая из нее снежинки перочинным ножом. Снежинки выходили неровными, но я умилялся своему злодеянию. Так что с моей кармой все-таки есть проблемы.

Никогда не забуду тот вечер у нее на кухне. Тогда она сказала, что мы должны расстаться. «Нет», - стонал я.

- Ненавижу психодрамы. Избавь меня от них. Пожалуйста.

- Это не драма. Это моя жизнь.

Я рыдал у нее на коленях. Я говорил, утирая слезы:

- А ведь я представлял, как мы будем жить вместе в маленькой квартирке. Ты будешь иногда уезжать, а я к твоему приезду буду прятать в каждом углу записки с признаниями в любви…

- В каком фильме ты это увидел? Ужасно пошло.

- … а потом мы соберемся вместе в путешествие по Европе. У нас будет своя машина. Мы будем по очереди ее вести. А еще я буду катать тебя на спине. И все время фотографировать. Только пленка будет черно-белая, ладно? Ты же любишь черно-белые фотографии. Помнишь, мы были вместе на выставке в Институте Сервантеса…

- Но я не люблю черно-белую жизнь!

- Наша жизнь будет сплошной анимацией. Много света и цветов. Небо будет фиолетовым, а трава синей. Правда. Хочешь?

- Я хочу ярко-красное пульсирующее сердце. И больше ничего.

- Так возьми мое сердце.

- Не надо.

Для нее эти диалоги носили исключительно игровой характер. Она просто упражнялась в умении говорить, подражая любимым писателям. Рамина оттачивала красоту своих жестоких формулировок.

Она вынесла мне приговор – гильотинировала. Кровожадно разделала меня рыбным ножом, аккуратно вытащив кости. Мне казалось, что она вывернула мой кишечник и сердце наизнанку. А ведь мы так часто читали вместе Берроуза. Наверное, я и был для нее танцующим мальчиком, бессмысленным и ненужным. Когда-то ее этот танец хотя бы забавлял, теперь же просто ей наскучил.

На помойку мальчишку. Он – резиновая кукла, ему все равно и не больно. Но мальчик страдал. Он валялся среди мусора с оторванной головой и продолжал вырезать из Рамины снежинки.

А Рамина все искала себе приключений на жопу и вязала на шею банты.

Как-то я встретил ее на улице вместе с незнакомым мужчиной.

- Куда вы идете?

- Смотреть Годара.

Я посмотрел им вслед и осенил их крестным знаменем. Пусть идут и будут благословенны вовек. Я решил поберечь карму, неискренне желая ей счастья.

Но она продолжала меня шокировать. Уехала в Италию. Неожиданно.

Я звоню, а мне в ухо электронная баба снова говорит, что… бла-бла-бла… грациас, пор фаворе…твоя песенка спета, мерзавец.

Тогда я принял три таблетки снотворного. А ей написал в сообщении, что проглотил дюжину. Я блефовал у себя в постели, и Рамина запаниковала на своем проклятом Титанике - стала звонить моему другу и умоляла меня спасти.

Спасать мое тело не было смысла. А душу – тем более. Я удивился, что она все-таки не осталась равнодушной к моей возможной кончине. Но все напрасно. Какой-то страшный механизм успел сработать. С этого момента я по-настоящему ее возненавидел.

Я и сейчас отдаю себе отчет в том, что это чувство съедает меня изнутри, губит и превращает в ватного монстра, но ничего поделать я с этим не в силах. Я продолжаю верить в масонский заговор и проклинать легкомысленную Рамину.

Мне также кажется, что это она сама во всем виновата. Она не знала, что меня нельзя игнорировать. Она не догадалась, что обязана меня боготворить. Ведь я мстителен и зол – способен на страшное.

Спустя месяц она вернулась. Холодная и буржуазная. Надменно говорила, что там, откуда она прилетела, "mare agitate" – неспокойное море. Я был с ней рядом и мастерски скрывал свою неприязнь.

Она думала, что я прежний мальчик – влюбленный и преданный. Однако я превратился на деле в ее тайного врага и недоброжелателя.

Я продолжал улыбаться и готовить завтраки, но был проникнут жаждой мщения. Свои утренние омлеты я мысленно посыпал стрихнином и прятал гвозди ей под подушку. Я мечтал, что она насмерть простудится в ванной или подавится ореховой скорлупой. Я поселился в ее квартире и сделался хаузкипером. Очищал ее туфли от грязи, подпиливая заодно каблуки. Мадам Бовари любила пешие прогулки.

В свободное время я был проституткой. Спал с одной старушкой, а она одаривала меня ботинками «Pier Cardin». Я надеялся, что эта дама укажет меня в своем завещании и самозабвенно ее удовлетворял, вытаскивая зубами презерватив из пачки.

Отчасти я делал это назло Рамине. Но прежде всего – мне нужны были деньги. Я переехал в большой город и был ангажирован необходимостью себя содержать. Такой способ я не считал зазорным. Я отчаянно е..л старуху и продолжал размещать в интернете свои резюме.

А что делала она? Выпросила у меня новый шарф и дала почитать «Милого друга» Мопассана. В новых штанах я казался ей лучше прежнего. А до того, каким образом я эти штаны получаю, ей не было особого дела.

Она прикидывалась демократичной дамой, хотя на самом деле была только циничной сукой. Теперь я мог угостить ее кофе – и это главное.

Вскоре мы снова поссорились. Я ощутил свою власть – осознал силу денег. Стал держаться наглее. Она же привыкла видеть во мне прислугу и с моим новым положением мириться не умела.

Рамина соглашалась, что ее прислуга может быть не лишена таланта: садовник, который читает Шпенглера, отлично – ей это даже льстило, но свободой слова она отказывалась меня наделять. Ей нужна была молчаливая тень, я же стал чудовищем с топором.

И вот в конце лета я встретил ее в кинотеатре. Она притащилась вместе с какой-то подружкой и смутилась, меня увидев. Даже не поздоровалась – кажется, ей стало стыдно.

Я слишком многое про нее знал. Стирал когда-то ее белье и заставлял чистить зубы. Теперь она стала изображать из себя светскую сумасбродку и, наверное, поняла, наконец, что я вовсе ей не друг. Она до сих пор принимала меня за люмпена и продолжала смотреть свысока.

Мне было жалко Рамину, потому что я мнил, что вижу ее насквозь. Может быть, я ошибался, и она была невинной девочкой, которую моя фантазия награждала демонической силой. Не знаю, в любом случае она испортила мою жизнь.

Осенью мы объявили перемирие и начали осторожно встречаться в кафе. Мы опасались друг друга, но старались держаться раскованно. Если я и рассказывал ей что-то, то никогда не договаривал до конца. Неожиданно я делал неловкие паузы, и она сразу их замечала. Тут же отчуждалась и торопливо требовала счет. Говорила, что ей неприятно общаться с человеком, который скрывает что-то. Снова принималась меня оскорблять и обвинять в бездарности, ссылаясь на то, что мои пустые идеи ей ни в каком виде не нужны.

- Ты печешь на продажу пирожки вместо того, чтобы писать сценарии.

- А ты злобная тварь, которая мне завидует.

В результате в кафе переворачивались столики, разбивались сахарницы, и она спасалась от меня бегством. Я обещал поджечь ей машину и кричал вслед: «Шлюха!»

Вскоре она улетела на несколько месяцев в Японию. Я впоследствии подглядел визу в ее паспорте. С ней я всегда держался как сыщик, потому что вокруг было слишком много тумана. Я страдаю от страшной паранойи, что могу чего-то не знать. Любая информация меня успокаивает. Я задыхаюсь в неведении. Ведь я хитрый мажордом – нахожусь на службе Ее Величества и тайно состою в Королевском обществе мизантропов. Даже во сне я слышу, как у соседей скрипят в матрасах пружины. Я бдителен, не оставляю после себя следов. За половой тряпкой я прячу новый браузер, в моей душе – потемки.

Она вернулась и погрустнела.

- Что с тобой?

- Кажется, снова это.

Я приходил к ее подъезду и выманивал сумасшедшую на улицу под угрозой казни. Зима и снег. Я требовал ее общества и уважения.

Выглядела она, конечно, неважно - таскалась по психиатрам, пила горстями таблетки.

И жила вместе с папочкой, который контролировал каждый ее шаг.

Мы сидели на пустой детской площадке. Я играл в тетрис в телефоне. Она раскачивалась на скрипучих качелях. Нам казалось, что отныне так будет всегда. Жизнь как будто бы посмеялась над нами. Мы оба потерпели фиаско, вконец разоблаченные в своей непоследовательности.

- Что говорит медицина по поводу твоего душевного расстройства?

- К сожалению, это не смертельно.

- Как жаль.

- Да, мне тоже жалко. А еще у нас телевизор перестал работать. Ты сломал антенну, папа переживает.

- Так взорвитесь же там все вместе с этим неработающим телевизором. Так будет лучше.

- Ты меня разбудил.

И вот она снова на какое-то время исчезла – Господи, почему не навсегда?

Ее отец сказал мне в трубку:

- Дочь уехала с женихом за границу. Вернется не скоро.

После этого признания я четыре раза спустил его в унитаз, постирал в машинке, высушил и дал послушать Трента Резнера. Папаша остался доволен. Хотя не исключено, что слег после этого с сердечным приступом.

Когда дочь вернулась из путешествия, я стал добрее и даже рассказал ей свою сентиментальную мантру по телефону: «Ангел мой, будь со мной – ты впереди, я за тобой».

Она же озвучила мне свою: «Без меня незаменимой мир рухнет на х..». Я даже не могу сказать, что она была самоуверенной тварью. Наоборот – куча аффектаций, сомнений.

Но она свято верила в закон повторения, потому что страдала от неизлечимого нарциссизма по секрету от всех. Я давно заметил, что люди со склонностью к мазохизму страшно себя любят – упиваются своим мнимым величием и красотой.

Она демонстративно себя мучила, была чуть ли не современным столпником, но все равно объясняла мне, как мир рухнет на х.., бросая в прохожих окурки. Я тоже считал, что он рухнет, но по другим причинам – из-за смены магнитных полюсов и дурного Ци, что парит повсюду.

Она еще долго пребывала в депрессии. Как-то я подловил ее у городского бассейна. И мы пошли ужинать в ресторан «Забытая кухня Майя» по выигранному мной купону.

Я даже рестораны выбирал для нас тематические.

Она заказала цыпленка. А я - рис с шафраном.

- Давай поженимся.

- Шутишь? Ты же знаешь, я не верю в институт брака.

- Е..ная хиппи, закрой свой рот! А то я расколю свечку на твоей голове.

- Дурак. Я сейчас запущу в тебя пепельницей.

После этого разговора я нашел номер телефона ее любовника в специальном справочнике и позвонил ему. Просто Исаак. Просто позвонил.

Мы говорили пару минут.

- Отдайте ее мне! Я у вас ее заберу.

- Вы спали вместе?

- Отдайте хоть сейчас, и я тут же ее заберу.

- Вы спали вместе?

- Если бы не вы, она была бы со мной. У меня просто нет таких возможностей.

- Вы спали вместе?

- Она говорит: сними квартиру - и я сразу к тебе перееду.

- Вы спали вместе?

- Не часто.

Такой диалог. После этого я чуть не задушил ее возле дома за гаражами. У нее мерзли ноги. И вообще она выглядела жалко. Но ей было меня жалко? Думаю, нет. Никогда. Она просто меня использовала, как дешевую медсестру из Хорватии.

Ее спас проходивший мимо милиционер.

И вот настало время очередной бредовой ситуации. Как-то ночью я заявился к ней, невменяемый и злой.

Она не хотела открывать дверь, но я прокричал: если ты сейчас же не откроешь калитку, я разбужу соседей и расскажу им, кто ты такая. Она открыла. Мы сидели на кухне за чаем. Я смотрел на нее и ничего не понимал. На меня глядел призрак, фантом, кто угодно - не человек.

Она похудела. Под глазами появились фиолетовые круги. Нос и скулы еще больше заострились. Кожа была бледной с желтым оттенком. Жалкое существо глядело на меня из своего угла и даже не просило о помощи.

Она погибала. Я совершенно ясно это понял в ту ночь. Она почти кадавр. Ей плохо, и она ничего не может с эти поделать. Я выкурил подряд пять сигарет. Она – целую пачку.

- Как ты до этого дошла?

- Не знаю.

- Почему ты не вытягиваешь себя за волосы?

- Я не могу. Я пробовала, но у меня не получалось. Я просыпаюсь с мыслью о смерти. Я засыпаю с мыслью о самоубийстве. Только во сне я хоть как-то живу. Хотя часто снятся кошмары. Сегодня ночью за мной гнался какой-то страшный тип с бородой. Потом он ударил меня по виску. И я захлебывалась собственной кровью. Она была едкой и теплой.

- Пи…ц. Не говори ничего больше. Я не могу это слушать.

И тут в дверь позвонили. Она упала со стула. Потом начала метаться по комнате. Снова дышала, как загнанная кобыла. Схватила меня за руки и умоляла ничего не говорить тому, кто сейчас войдет. Через пару секунд в дверях кухни появился Музыкант. Он смотрел на меня с ужасом.

- Извините, так получилось – я на вашей территории. Просто я переезжаю. Мне негде было ночевать. И Раминочка меня впустила.

Он сказал ей: одевайся, бери собаку и уходим. Когда она копошилась в поисках одежды у себя в комнате, я включил в компьютере песню "Such a beautiful day" Лу Рида. Под эту музыку я с ней попрощался. Она ушла с ним. Я остался спать в кровати с ее мягкими игрушками. Подо мной неприятно шелестела клеенка. Я рассматривал тени на потолке.

После этого я трезво обо всем подумал и решил навсегда уехать к отцу в Израиль. Я нашел денег на билет, собрал вещи, попрощался с друзьями. Рамине я звонить не стал, считая ее теперь окончательно недостойной. В моем отъезде было много пафоса и ложных надежд. Я мечтал купить катер в родной Хайфе и отправиться в кругосветное плавание. Мне хотелось добраться до Конго и контрабандой перевозить оттуда алмазы. Я бросался в очередную авантюру и был полон надежд. Мне надоело спать со старухами и преследовать одиноких женщин. Я решил стать гордым пиратом – захватчиком кораблей.

Впереди за горизонтом мне уже ясно виделись горы из золотого песка и очищенная карма. Я взял с собой самоучитель по цигуну и уселся в самолет. В небе подвернулась оказия - я заперся в туалете и с внутренней улыбкой отымел бойкую стюардессу.

В аэропорте меня встретил отец. Он был адекватен лишь первые минуты. Мы приехали домой и уселись пить кофе. Папаша расспрашивал меня о жизни и обещал показать коллекцию своих порнофильмов. В шестьдесят лет он читал Генри Миллера и работал в районном суде.

Я не сразу понял, насколько он плох. Хотя нездоровый блеск в глазах быстро мог его выдать. Он казался мне гоголевским стариком, жадным и одержимым. Он сразу заявил, что не собирается меня кормить, и я должен сам покупать еду. Я ответил, что у меня нет работы - и, следовательно, денег. Отец посоветовал устроиться грузчиком в порт. А потом стал зачитывать мне гомоэротические лимерики. В молодости он считался повесой и дурным поэтом. Похоже, он до сих пор не мог смириться со своей бездарностью и продолжал марать бумагу. Здесь, в Израиле, у него практически не было друзей. Даже на иврите он до сих пор говорил коряво.

Мне, своему сыну, он был явно не рад. Я нарушил смрадное одиночество, ворвался в его хижину бумерангом. Он очень разгневался, когда я рассказал о своем увлечении буддистской философией. Старик тут же послал меня в микву и сказал, что Господь может покарать за это. Отец считал себя богобоязненным и религиозным, но при этом сам погряз в виртуальном блуде. Он, конечно, не спал с молодыми мальчиками, но страшно этого хотел.

Я видел перед собой беззубого старца, сгорбленного развратника с замутненным глазом, который гнусно хихикает, прихлебывая из своей кружки разведенную жижу. По ночам я слышал, как усердно он дрочит в гостиной на продавленном диване. Я представлял, как его липкая сперма впитывается в истертый плюш обивки. Меня переполняло отвращение – я хотел задушить старика. Его существование казалось до боли бессмысленным – ведь он не танцующий мальчик, а скупой извращенец, страдающий геморроем. Каждый вечер он усаживал меня за свой кухонный стол и начинал рассказывать басни про несуществующее наследство. Он мнил себя богатым ростовщиком, у которого в сундуках груды золота. Отец говорил, что не оставит мне ни монеты, если я не выкину из головы буддистскую ересь.

«Не для того я тебя растил, чтобы видеть теперь такое», - приговаривал мой тронувшийся умом папаша.

На самом деле он никогда не занимался моим воспитанием. Один раз подарил мне набор немецких паровозов и прислал приглашение в Израиль. До этого я жил с бабушкой в России, которая умерла вскоре после моего отъезда от рассеянного склероза. Хорошо, что я не видел ее в полном забытье.

Он вызвал меня к себе как специально приглашенного для битья сына.

Отец с детства пичкал меня разоблачительными историями про мою мать. Он, не стесняясь, называл ее шиксой. Может быть, поэтому я до сих пор не уважаю женщин. Я сбегал от отца на велосипеде и покупал за украденные шекели порции героина у эфиопов.

У меня было трудное детство и сварливый еврейский папочка. Иногда он даже запирал меня в своем страшном чулане, когда находил в школьном рюкзаке марихуану. Я проклинал отца, рос в традиции страха и унижения, а когда мне исполнилось шестнадцать, я просто от него сбежал. Таким образом, я не служил в израильской армии и числился там дезертиром. Теперь наступил час расплаты – отец решил отомстить мне за то, что я бросил его когда-то. Я все-таки вернулся – его повзрослевший мальчик для розги, пропитанный гашишем и мечтой о нирване. В одно светлое утро, когда я еще спал, отец привел в наш дом двух мужчин в полицейской форме. Своим трясущимся обдроченным пальцем он указал им на меня. Я потерял дар речи и прикрыл наготу его старым порножурналом.

Через несколько дней меня судили и надели мне на ноги кандалы. Эта тюрьма представляла собой небольшой палаточный лагерь, разбитый вблизи Бен Гуриона. Мы лежали в спальных мешках и слышали, как за колючей проволокой ярится море. Сутками напролет я медитировал на бамбуковой подстилке и писал в своем дневнике: «Я не преступник, но сижу в тюрьме. Я не солдат, но на мне военная форма». Своих хасидских сокамерников я убеждал в том, что являюсь эманацией Мессии на Земле. Я смотрел на них устрашающе, но все-таки напускал на лицо всепрощающую благость. Они мне не верили, но старались держаться подальше во время вечерних молитв. В день нам выдавали по десять сигарет. Мы курили их, экономя, – недокуренные окурки было принято прятать в ботинок. По утрам я ел вареные яйца и соленый творог. Нас хорошо кормили, но в палатке мы читали в течение месяца только одну книжку по очереди. Это были приключения Гарри Поттера, и под конец нас тянуло блевать.

Читать в тюрьме Гарри Поттера было верхом абсурда, но что еще оставалось делать? Я пробовал применять магические заклинания на моих надзирателей в юбках – не получалось.

Отец упрятал меня за решетку. Я напрасно приехал в Израиль. Но каким-то чудом меня амнистировали. Вместо года я провел в заключении всего месяц. Я был объявлен жертвой карательной психиатрии, так как действительно пару раз лечился от наркоты в психушках.

Выйдя из палаточного городка, я тут же отправился в дом своего папочки со страстным желанием его порешить. Предусмотрительно он запер на замок двери, и ехидно кричал мне из окон, что я вообще не его сын, а презренный гой. Я и ему объявила, что пришел как Мессия. Голос отца был до омерзения скрипучим. Я видел, как текла слюна из его искривленной пасти. Он даже проклял меня под самый конец своей речи.

Я уже развернулся и пошел от него прочь, когда старик вдруг жалобно провопил: «Заплати хотя бы за электричество, которое ты прожег. Мне нужны деньги». Не знаю, может быть, где-то в коридорах Моссада ему заплатили за мою презренную голову. Он ведь сдал своего сына и, наверное, считался героем – честный судья-педофил.

Вот так закончилась моя поездка на Землю Обетованную. Еще несколько дней я провел в Тель-Авиве. Меня приютила давняя подружка. Она была алжирка и умела готовить цимус. Я лежал в прострации на матрасе и жаловался Яхве, который отчего-то так прогневался на меня. Алжирка училась на бухгалтера и убегала по утрам на курсы. Я целыми днями слонялся по квартире и с отвращением смотрел на яйца в ее холодильнике. За это время я снова успел о многом подумать.

Еще там, в тюрьме, я как будто простил отца. Отчасти мне было жаль старика. Он несчастен и болен – наверное, скоро умрет. Страшная смерть в одиночестве в сладострастных мечтах об упругих мальчиках. Разлагающееся тело судьи обнаружат не сразу – мухи успеют над ним поглумиться.

Иногда я вспоминал Рамину. Ее я тоже пытался простить. Я задавался вопросом, почему столь многие люди успели сделать мне больно. Ведь я, казалось, такого не заслужил. Мне думалось, что прощение невозможно. Я видел в этом акте что-то вынужденное и фальшивое.

Я содрогался, представляя, с каким позором мне предстоит вернуться на родину. Я был уверен, что там против меня вступают в заговоры и плетут интриги. Я знал, что все будут рады моему падению.

Наверное, я принимал эту жизнь слишком близко к сердцу. Мне предстояло учиться отстраненности. Ведь я уже бесповоротно вступил на путь бесконечного Дао. Я хотел поехать в Шаолинь и познавать там мудрость гималайских монахов. Мне предстояло достигнуть состояния саматхи и стать святым, но я продолжал свои поиски на земле.

В московском аэропорту меня ждала Рамина. Она была оживлена и делала вид, что мне рада. Мы обнялись, и я сказал, завороженно рассматривая ее новую прическу:

- Раньше я любил тебя за красивые волосы, но теперь ты подстриглась, и я больше тебя не люблю.

Я привез ей в подарок израильский хумус и антикварную дощечку с именами Бога.

Мы снова сидели в тусклом свете кухни. Я рассказывал про тюрьму и изображал из себя героя. Она слушала с недоверием и как-то странно заметила, что заключение пошло мне на пользу. Конечно, ведь снова разбились иллюзии, и мне не на что больше надеяться. Я неудачник – вернулся с нелепой войны, где нет ни победителей, ни побежденных. Несмотря на это, я чувствую себя оплеванным и проигравшим. Ведь когда-то я хотел, чтобы мы поженились в Израиле, и она родила мне сына, похожего на мальчишку с обертки "Kinder" – этакого арийца в пеленках. Но вместо этого я побывал в кандалах – мой отец меня проклял. А она успела меня позабыть и встретила в аэропорте из жалости.

Ну что тут скажешь? На следующий день мы вместе поплелись на день рождения к ее знакомому брокеру. Она напилась, и мне пришлось драться из-за нее в туалете. Охранники кабака меня избили и с отвращением швырнули за порог. Во всех отношениях я оказался «вне игры». Как прокаженного, меня гнали отовсюду. Наверное, я окончательно испортил себе карму. Я даже решил торжественно, что не буду теперь ненавидеть Рамину. Но и этого было мало. Я не мог спокойно смотреть, что она радуется жизни, пока меня сажают на кол.

Избитый и раненый, я пришел в ее квартиру и разнес ей вдребезги кухню тяжелым молотком. Это самое безобидное из того, что я мог сделать.

Я превратился в зверя. Наверное, таким образом тюрьма пошла мне на пользу.

Теперь мне приходилось все начинать сначала. Тогда я и устроился в пивную делать монтаж для пьяного сброда. Мне платили копейки, я приходил к Рамине и уныло жаловался на судьбу.

Она простила мне кухню и даже подбрасывала мелочь на метро. Я впервые столкнулся с чувством голода. Просыпался по ночам от желудочных спазмов и головокружения. Могло быть не так обидно, если бы я занимался при этом искусством. Художнику не стыдно голодать. Но я не трахал в мансарде натурщиц молодым Модильяни. Я сделался лишь наемным рабочим – даже не клерком. Я стал батраком – утаенным человечком, который скрывается от света в смраде водопроводных желобов. Я пополнил армию крыс, что таятся в сквотах мегаполиса.

По ночам я выбегал из своей норы, чтобы купить дешевой самсы у казахов. Я не мог позволить себе даже одноногую проститутку. В моих карманах звенели монеты, и я пересчитывал их с затаенной надеждой купить майонез.

Я снова пробовал стать альфонсом, но мое время ушло – я постарел. К тому же мне постоянно грозила импотенция, если не рак предстательной железы.

Мне звонила тетя из родного города и советовала почаще смотреть в небо. Но я смотрел в землю. С понурой головой я бродил по Христиании и пытался вразумлять язычников. Я с ненавистью заглядывал в буржуазные лица посетителей открытых кафе. Я мечтал отобрать их деньги и завладеть их лощеными бабами, бронзовыми от загара. Господь наказывал меня за что-то, может, прав отец, и я напрасно вбил себе в голову буддистскую ересь.

Мои медитации не помогают. Внутренняя улыбка оборачивается немотой.

Зато сейчас я хотя бы не сплю на улице. Мне снова приходится мести пол в чужой квартире, вощить кафель и подыгрывать дикому бреду – вчера мой художник заставил прилепить ему усы, как у Дали – но зато я имею доступ к балкону в римском стиле и могу смотреть кино про убийства.

После тюрьмы я все-таки просветлел. Теперь я не жалуюсь по мелочам и действительно учусь отчужденности. В моей голове все время крутится цитата из Миллера: «Цивилизованный человек имеет многочисленные потребности, достигнув же совершенства – он ни в чем более не должен нуждаться». Быть может, это простой эскапизм, и я только прячусь за подобной решимостью – отказаться от потребностей мне вряд ли удастся.

Их слишком много. Они бесконечны.

Я ведь говорил уже, что коплю деньги на спортивную тачку. Хотя, сколько можно - желать недоступного и е..ть в жопу беззащитных детишек. Получается, жизнь проходит скоротечно с мелкой сноской в конце страницы: «Такую я уже хотел».

Я слишком тороплюсь. Ищу вдохновения и в то же время задыхаюсь от навязчивых поллюций. Вязну в пороках одержимого потребителя. Как саранча, съедаю мыльные симулякры из рекламы. Задыхаюсь от ненависти. Взмокшим от кислоты Эдипом алкаю смерти своему отцу. Вырезаю снежинки из портрета Рамины. Ропщу и унываю.

Радоваться, ничего не имея; двигаться, ни к чему не стремясь. Любить мир без привязанностей и надежд. Отгонять прочь ночные кошмары. Стать сильным и жить на Гудзоне. Снимать кино. Перестать ненавидеть. Не быть больше танцующим мальчиком, демонстрирующим миру свой сгнивший кишечник.

Уеду на Гоа. И стану святым.