Это необходимо понять

Ну что Исаак? Он далеко. Проводит время в скромном городе, гордящемся присутствием на карте. И как он там проводит это время? Ну, конечно,
нескромно. Он же наглый и напористый. Его жизнь – публичная проповедь о конце света, вечный пожар, праздник пиромана, на который Исаак страшно боится опоздать. Он схватил эту действительность за яйца и пытается вытрясти из нее все, угрожая бедами апокалипсиса. Никакой дистанции и отчужденности. Наоборот – полное погружения, не вдоль, но сквозь, торжествующий непокой. Доведенная до абсурда интимность. Смелый эксгибиционизм. Он заодно с жизнью, она его союзница. Он ей полностью доверяет, да к тому же все время стремится ухватить ее за разные места. Да что там, он хочет трахнуть эту жизнь. Что, в общем, редко у него получается.

Сучка-жизнь постоянно его динамит и в самые неожиданные моменты сворачивается в плоское колесо, как его золотистый фотоотражатель - он часто баловал меня изысканной терминологией.

И тогда Исааку приходится бежать среди ночи в аптеку за нафтизином для забитого гноем носа, считать прыщи на спине, покрываться красными пятнами при виде майонеза и ложиться под капельницы от почечной недостаточности.

Еще давно он звонил мне – без повода, просто так. Говорил про вечер, что выдался странным. Он лежит в пустой комнате с открытым окном, и ветер ходит в его голове. Только ветер. В гамаке уже холодно.

Вода в море почернела.

- Как твой цигун?

- Как твой ремонт?

- Хорошо, идет. Вот стены покрасили.

- Ну да, ты сделала свой выбор - в пользу ремонта.

- Ты же знаешь, я давно не выбираю.

- Значит, за тебя все сами решили.

- Может быть.

- А какого цвета стены?

- Белые.

- Как в больнице. Выбор в пользу белого.

Но он ошибается. Он так сильно ошибается, если думает, что я могла стоять перед каким-то выбором, где есть Исаак и X. Такого не было, такого уравнения не могло случиться. Но в тот момент я умела слушать Исаака серьезно – мне казалось, он не может мне навредить.

Мы разные. Разность бросается в глаза и набивает в горле оскомину. Между нами пустыня – вечная мерзлота. С врожденным инстинктом моллюска я боюсь его, остерегаюсь, избегаю, игнорирую, и одновременно как-то особенно жалею. Боюсь оттого, что он обладает неизвестной мне силой, способной меня запросто сломать, раздробить, уничтожить. Быть может, он – чародей с тяжелым запястьем. Я же глина, компост, мягкий гумус. Одним прикосновением своей могучей ладони он запросто свернет мне шею. И жалею – наверное, это был единственный человек в моей жизни, который так откровенно позволял себя эксплуатировать. И я использовала его.

Нагло и бесстыдно. Без всякого стеснения.

Исаак всегда оказывался рядом лишь в моменты моего полного упадка, отчаяния, витального тупика, эмоциональной деструкции, замутненного рассудка, падучего страха и паники мотылька. Как бабочка, я замирала в кроне деревьев в виде зеленого листка. Но он умело меня отыскивал и сажал на плечо. Я порхала крыльями и билась в ознобе. Он бережно не давал мне улететь. Как неорганическая жадная капля, я питалась полным жизни Исааком.

Исаак –ангел моего периодического Ада. Худенький ангел с расстроенными почками.

Мы познакомились в уличной забегаловке. Два свежих эмигранта. Девочка-невротик в бордовой кофте Goutier, которая вот-вот как поступила в университет, еще не начала курить папироски и боялась сказать лишнее слово, а все потому, что «на нас все смотрят». И взрослый юноша, удравший от провинциального блуда с дешевым экстези, чтобы попасть, наконец, на настоящую вечеринку, на оргию со столичными куртизанками и неразбавленным кокаином. Они оба приехали с тем, что бы заявить о себе: вот мы какие, у нас для вас что-то есть в чемодане, и мир спасти мы можем, но не хотим.

Исаак из тех мужчин, что тут же норовят прижать тебя к стенке и без лишних слов засунуть в рот язык. При этом его ничуть не волнует, что ждет его за девичьими устами – геенна огненная или райские кущи. Со мной же так не вышло. Я была защищена, ходила в мыльном пузыре, попасть в который можно было только с многозначительным буквенным кодом. Слово «растление» служило паролем.

Он догадался. Со мной ему приходилось говорить. Буквы складывать в слова, слова в предложения, а предложения - в вечно трясущийся монолог. И мы говорили, долго и трепетно. Наши пути пересеклись, спутались и превратились в так никем и не понятый ворох болтовни и нелепицы. Мы начали с обсуждения его фотографий и еврейской бабушки, моих писанины и богатых любовников. А закончили дикими драками с применением холодного оружия и практически совместным суицидом за железной дверью.

Я помню, шел дождь, и мы брели мокрые, без зонта в театральную студию. Помню, как я остановилась на перекрестке и сказала, что дальше не пойду.

- Иди один, я не хочу.

- Нет, без тебя мне там делать нечего.

- А что тебе делать со мной?

- Покупать тебе сигареты и шоколад.

- А можешь купить яду?

- Двенадцать марок. ЛСД - и прощай, Рамина.

- Так давай. Найди их для меня.

- Тогда и для себя придется искать. А это много – не получится.

- Но мне так нужно умереть сегодня.

И мы как два законченных социопата врывались в ближайшую аптеку в своих грязных кроссовках и покупали там по моему помятому рецепту три пачки феназепама. Затем заскакивали в магазин хозяйственных товаров за красной лампочкой в 40W. И, наконец, плелись в мою квартиру, на самом верхнем этаже большого кирпичного дома, из окон которой всегда были видны МИД и церковь одновременно.

Перед вечным сном мы решили устроить небольшое торжество. Что-то на манер гурманской оргии из фильма «Большая жратва». Исаак пожарил на сковороде какие-то сосиски с фасолью, а я тем временем неуклюже резала два гнилых помидора для салата. После трапезы мы вкрутили в моей комнате красную лампочку и договорились притащить с собой под одеяло все, что было важным для каждого из нас в этом неудачном воплощении. Я взяла еще нераскрытую пачку Philip Morris, третий том Канта из полного собрания сочинений и фотографию, где мы с мамой и обезьяной сидим под пальмой на лавочке. Выцветшая затертая фотокарточка. Я совсем маленькая и щурюсь на солнце. А мама такая молодая и счастливая, ее модная в то время прическа не до конца помещается в кадр.

Исаак же принес буквально в ладонях одну вещь – горсточку из 100ГБ музыки в его стареньком ноутбуке.

Мы залезли под одеяло, и я, как прощальную мессу, начала тараторить:

… чем меньше поверхность, тем надежда скромней на безупречную верность по отношению к ней. Может, вообще пропажа тела из виду есть со стороны пейзажа дальнозоркости месть.

Мы близоруко читали стихи о мести пейзажа, не понимая, что глупо заигрываем с вечностью. Кто-то строго и угрюмо нас рассматривал сверху. Сонмы чертят нам ехидно крутили у виска. Но мы все-таки проглотили, покривив рты, дюжину пилюль сильнодействующего снотворного. Мы покорно отдались на растерзание. Без криков и стенаний. Лишь под нежный голос чернокожей Мартины. Уже проваливаясь во мрак, я помню: Исаак заворачивал меня с головой одеялом, как саваном. Будто хотел спрятать от наступающей все ближе пустоты. Мне виделось, что я лечу в этом саване с высокого обрыва. Я слышала треск сломанных костей и последний удар замершего сердца. Мне некто кричал: «Подожди». Но поздно – истерзанный дух уже устремлялся куда-то. А еще в моем угасающем мозге гулко бились друг об друга слова звучавшей в тот момент песни:

I drive myself in sorrow until I wake up tomorrow

И так до бесконечности. Пустой оболочкой я слушала звуки внутри. Какие-то люди со мной по очереди прощались. Били в тамбурин и дергали меня за волосы. Пока я действительно не проснулась на следующий день - ровно через сутки, глубокой ночью. Первое, что я увидела, – руку Исаака на своем животе. «Животное», - подумалось мне. Еще не успел включиться истерзанный мозг, я еще не набрала в легкие первый глоток воздуха, но моя зашедшая далеко неприкосновенность тут же взбунтовалась. Меня стошнило прямо на подушку - я рыдала. Скальпелем хирурга кто-то вытащил из меня душу.

Потом появился красный таз и крики Исаака:

- Не бойся. К сожалению, ты жива.

Этот кошмар длился много часов кряду. Меня выворачивало наизнанку, я билась в ознобе и просила Исаака убрать шмеля над моей головой. Жужжание несуществующего шмеля сверлило дырку за дыркой в моем раскаленном черепе. Он говорил, что никакого шмеля над моей головой нет, а есть только присверленный к стенке Иисус. Я знала, что там, откуда вернулась, – успела пройти странное посвящение. Шмель продолжал меня заклинать.

Наконец, под утро Исаак обмотался разноцветным шарфом, надел вязаную шапку с ушами и пошел в аптеку за активированным углем.

Шмель улетел. Мне стало легче.

Это была неудачная попытка выбраться из круга. Это была детская постановка кукольного спектакля на тему прощания с жизнью. Мы были наивны – вели себя претенциозно. Решили позабавиться на серьезный лад. А все закончилось сильнейшей интоксикацией и черным лекарственным пойлом из чайной ложечки. Видимо, так не умирают.

Видимо, круг сузился еще больше.

И тут я спрашиваю себя: понятно – я, решила сдохнуть, у меня же как будто бы есть на это право. Я заслужила. Я выпросила у своего надзирателя по Ту Сторону. Моя боль настоялась – печаль затвердела. Но что Исаак? Чем все это было для него? Подростковым манифестом? Но он не подросток. Анестезирующей инъекцией? Но я не видела открытых переломов и ран. Он же любит жизнь и всегда ей потворствует. Гедонист, притворщик, страстный мальчик, танцующий свой порочный танец с демонстрацией миру кишечника. А тут пошел на поводу у какой-то взбалмошной девчонки, которая искала себе партнера, чтобы на пару поиграть в баскетбол гранатой с чекой.

И тут мне становится страшно. Страшно при мысли, что он это сделал из солидарности. Из солидарности ко мне. Из солидарности к своим чувствам по отношению к ватному фантому. Мне стало страшно, что кто-то действительно так серьезно может воспринимать Рамину-нэцкэ с маленьким сквозным отверстием внутри, Рамину-инфанту в пышном кукольном платье.

Уже за одно это, мне кажется, я должна была вознести Исаака на Седьмое Небо и слушать там с ним целую вечность нежный трип-хоп, держась за руки.

Но что сделала я? Я продолжала эксплуатировать, вуалировать, нивелировать, инсценировать и просто наступать на... На - больное тщеславие и слабое воображение. На – его гордость и пустые слова.

Это похоже на исповедь? Может быть, но, как говорил Фасбиндер, то, что невозможно изменить, нужно хотя бы описать. Это – ряд наблюдений. Внутри – ничего. Каждый человек имеет врожденное право на исповедь. Каждый человек – полый внутри, разбитый снаружи - хочет рассказать о своем ущербе другому. Мы передаем страдание, как эстафету. Предмет боязни отбрасываем в чужую сторону. Нам, конечно, становится легче.

Я пишу, и моя боль превращается в мед. Но это хрупкий щит. Сахарный и ненадежный. Хотя, чем дольше я пишу, тем прочнее он становится. И не исключено, что через тысячу лет из-за стен моллюск или там еще кто-то извлечет мой скромный оттиск с улыбкой блаженства на устах, бормочущих с графоманским трепетом какое-нибудь стихотворение. И мир спасти мы можем – но не хотим. С горячностью наркомана я продолжаю ковать свой сахарный щит. Он же – меч.

Он же – слабая надежда на спасение.

В общем, я уже писала, цитируя кого-то, что хотела бы жить в мире, где можно умереть из-за запятой. У Исаака было иначе: он не хотел умирать вообще, а желал жить ради красивого кадра с правильной композицией. И если уж умереть, то только из-за женского тела. Он все время мне говорил:

- Это же, наверное, такое удовольствие, находиться в таком теле, как у тебя?

В ответ я ежилась на стуле и не знала, куда прятать глаза. Это было как раз то время, когда я ненавидела и проклинала самое себя целиком. Плоть была как отрава. Тело без органов ей противилось. Дух уже устремился куда-то. Было нонсенсом слышать такое. Мне казалось, что он издевается. Издевается до последнего глотка кофе в своей белой чашке. Потом я давала ему деньги на метро и выпроваживала на мороз и стужу. А вскоре и сама улетала куда-то, медитируя в самолете на его падение. Это был истинный распад, расщепление, тоска и удушье. Исаак это видел.

Исаак сажал мертвую бабочку к себе на плечо – он рассматривал жадную каплю.

И, конечно, я возвращалась и неделями жила черт знает где, на индустриальной окраине, среди пролетарских кварталов в его съемной квартирке, из окон которой были видны только рыбья чешуя асфальта и безразличные ко всему лица стариков.

Я узнавала себя в этих лицах. Узнавала и читала их как будто последние абзацы письма своей никчемной жизни. Иногда кажется, что человек уже рождается с каким-то заранее вложенным в него письмом. Практически, с псалмом. А, может, со спамом.

Кто-то со спамом. Кто-то с псалмом. И цель существования – успеть до смерти, что бы это ни было, прочитать, расшифровать послание. Но я не стремлюсь его читать и переписывать квадратными буквами на закрытой крышке своего гроба. Не существенно, не нужно – отсылаю обратно. Не хочу составлять гематрии.

Мне требуется новый текст. Новое письмо, в конверте с сургучом и уже указанным адресом. Я и сейчас продолжаю пытаться написать это письмо. На свой манер. Хочу вставить в уже исписанные страницы свои любимые цитаты и фигуры речи, названия улиц и имена друзей, пассажи из книг и фамилии врагов, строфы из стихотворений, отрывки партитур - и, наконец, слова, произнесенные и еще нет. А иногда я даже набираюсь наглости лжепророка, пускаясь в предсказания мировых страданий, случайных жизней, предчувствия апокалипсиса и собственной тщеты. Но, кажется, напрасно. Компьютеры теряются, карандаши ломаются, ручки не пишут, самолеты не взлетают, а лодку жизни все бьет и бьет о гнилые сваи.

А он, Исаак, варил для меня тем временем манную кашу, заговаривал словами, покупал в ближайшем магазине морскую капусту на вес. Говорил, что от капусты у девчонок растет грудь.

В первое совместное утро там, в е..нях, мы потащились на местный рынок - покупать полотенца и кружки. Полотенце у нас было в результате одно, на два щуплых тела. А кружки разные. У него с пингвином. У меня - с голубым индусом в круглых очках.

Мы завели совместный быт с раздельным существованием. Мы изображали из себя довольных мещан и не стеснялись собственной заурядности.

Ночами он читал мне вслух «Тристана и Изольду». Все написанное он принимал за чистую монету и проливал соленые слезы в свой сладкий плов. За грубостью скрывался сентиментальный романтик, развратный плакса. Романтик был таким же грубым и неумелым – вселял тревогу и вызывал отвращение. Дурновкусие портило любое его начинание, похоть отталкивала, глупость мешала. Он был жаден и настойчив, самонадеян и до абсурда наивен. Его планы на будущее казались калькой с пошлого фильма.

Он рисовал трэшевые картинки высохшим фломастером и умиленно на них дрочил.

Как-то мы подобрали на улице надувной шарик. Одинокий, он лежал в луже. Мы принесли его в дом, и повесили над кроватью. Каждое утро я просыпалась и замечала, что шарик на какой-то сантиметр становится меньше. Я наблюдала за этим изо дня в день и пыталась убедить себя, что вместе с воздухом из шарика выходит и моя боль, призрачная подавленность, беглое отчаяние. И вот тогда я представляла, что Исаака уже не будет в моей жизни. Вот только шарик должен окончательно сдуться.

Так мы и жили.

Я была тенью, не отходившей от него ни на шаг. Он был паладином, не покидавшим меня ни на минуту. Очевидно, что таким образом мы должны были слиться во что-то цельное. Так, чтобы по двум разным концам земли нас не расставили, не развели. Но мы не слились. Мы просто ежесекундно соприкасались друг с другом. И от этого соприкосновения со временем начали лететь искры.

Вот тогда он и начал драться с моим папой, а потом насильно втаскивать меня в машину и увозить за город. Там было одно из мест моего личного ада. Там была белая, страшная, ничем не прикрытая зима.

Впервые в жизни я задыхалась. Я боялась: людей, окон, шорохов, стен. Когда кто-то стучался в наше гостиничное окно, я помню, что пряталась в шкаф. В шкафу было темно и пахло нафталином. Но мне казалось, что лучшего места для меня и быть не может. То была моя собственная китовая пасть.

Я Иона, добровольно туда залезший. И мне не хотелось молиться, чтобы выбраться обратно. Я и не знала этих молитв. Я была готова сидеть там вечность. Но резким движением руки Исаак открывал дверцу шкафа и подставлял ненавистному свету мое испуганное пульсирующее тельце. Я чувствовала себя таким видом рептилии, свет для которого губителен.

Я действительно не хотела жить. Грегори Замза уже наполовину превратился в жука. Но ему все время купировали лапки, обрывали усики и не давали жестким крылышкам расти.

Исаак грозил мне подошвой своего сапога. Я пряталась в щели. Он как истинный гипербореец только и хотел - испытывать все существующие удовольствия, утолять все желания, дотянуться до всех сладких ягод, заглянуть во все мокрые дыры и только потом броситься в море. Я же была готова бросаться в море сразу, не глядя и не раздумывая. Я хотела бежать куда подальше от этого чудесного народа, который все поет и танцует, пирует и веселится. Исаак откровенно не понимал, что все удовольствия в жизни исчерпаемы, что повседневное «счастье» - такая же индустрия, поставленная на поток. Его мнимые радости обернулись кастрацией. Его воля к жизни стала подделкой. Любая погоня заканчивается тупиком, а жадность приводит к отчаянию.

И рано утром я сбежала. Утопая в сугробах, стремясь-таки отыскать в том подмосковном лесу волшебный дуб, по шелесту листьев которого я еще смогу обрести надежду. Но дуба не было. Сплошные ели. Был только мороз, моя собака с поджатым хвостом и еще до конца не проснувшиеся фермеры местных колхозов. Я стреляла на остановке сигареты у узбекского паренька, долго ждала автобуса и гадала вслух о своей судьбе по трещинам на замерзшем асфальте.

А Исаак в это время, наверное, спокойно спал, прижавшись левым боком к батарее, и досматривал свои гадкие сны, где он, Амур, получает в жены красавицу Психею. Но Рамина – не Психея.

Она не зажгла того ночника, а просто пустилась в бега, уехала на маршрутном автобусе №25 в неизвестном направлении.

Во второй раз искры от неумелых соприкосновений наших тел полетели, когда ночью, в подъезде, он пытался меня придушить. Его агрессия требовала жертв и преклонения.

Исаак пришел под предлогом забытой перчатки. Я вышла на холодную лестничную площадку в полосатых чулках. Мы долго о чем-то говорили. Точнее, говорил он. Сказал, что уже разговаривал с Музыкантом, и теперь я должна собрать вещи – нам надо уехать далеко. Я, сидя на подоконнике, все время отвечала: «невозможно», а он говорил: «Возможно, Рамина. Это необходимо понять».

Но он был напорист и злобен ,как никогда. Злой тельхин, который явился, чтобы окропить меня мертвой водой из Стикса. Подъездная романтика. Мальчик пришел убить девочку. Когда он душил меня, я почему-то смеялась. Мне казалось, что так легко эта история не разрешится. Я валялась на каменном полу и хохотала, как умалишенная.

В результате у нас даже был секс. На ледяном полу с инкубом ночью - в компании дверных глазков и замочных скважин. И снова во мне просыпалось это невыносимое «на нас все смотрят». Говорящие стены, подслушивающий потолок.

Бедолага Исаак, он не догадывался, с кем имеет дело. Привязывался ко мне все больше. А я неизбежно отвращалась от него. Он терял под ногами почву.

Я мечтала его убить. Исаак тоже хотел моей смерти, но выбирал слишком прямолинейные способы. Ему не хватало изощренности. Он был буквален и пуст. Всегда выдавал свою примитивность в мелочах.

Однажды я увидела на пороге своей квартиры этого славного еврейского мальчика в рыжей шубе сутенера. Он говорил, что она из волка. Но позже выяснилось, что из овцы. Кроме шубы, у него появились деньги и новый фотоаппарат.

Я обомлела. А он как-то туманно мне рассказывал что-то про старую Мадам Фигаро, которая балует его, как только можно. Водит по ресторанам, заказывает на дом тайский массаж и периодически вручает белые конверты.

- Так что, вы стали Мосье Альфонсом и скоро отбываете на Филиппины?

- Как и ты. Только я недавно и временно. А ты давно и постоянно.

- Может быть

- Слушай, а причем здесь Филиппины?

- Это необходимо понять.

Как-то ледяным вечером мы встретились в ближайшем от меня кафе. И он сказал, что у него есть план моего спасения. Для этого мы должны поехать к нашему общему знакомому, где нас ждут три полных шприца кетамина. Я согласилась.

- Это будет твой новый антидепрессант, сыворотка правды.

- А ты знаешь, сколько ворон этой зимой погибло от холода?

- Нет.

- Много.

И действительно была эта страшная калипсоловая ночь с обрушивающимися потолками и селевыми потоками мутной правды. И все это под отчаянные глиссандо струнного квартета Шуберта.

Вот скрипка. А вот виолончель. Но мы втроем лежим на надувной кровати, и мне все время кажется, что мы на острове, а вокруг акулы. Меня штормило. Я кричала и звала мамочку. Мы до рассвета просидели с Исааком на кухне, со стоящей у окна плитой. Он гладил меня по голове, успокаивал байками и жарил замороженные блины с творогом. Мы съели целую сковороду этих скверных блинов. Я выключала телефон, потому что в ту ночь меня все разыскивали. В результате я заявилась домой, как дикая сомнамбула с черными кругами под глазами, и, ничего никому не объясняя, с вязким автоматизмом в движениях улеглась в одежде на постель.

В зимней одежде. На летнюю постель. Все решили, что у меня не те ферменты гуляют в крови. После этого папа частенько устраивал мне обыски, а Музыкант проверял вены. Но ничего найти они не могли. То было всего один раз. Внутримышечно. В плечо. И больше никогда не повторялось.

Как говорил Воннегут: ваши сигареты просто не действуют.

Однажды Исаак пригласил меня в ресторан «Забытая кухня Майя». Он отыскал его в интернете. Он пытался меня поразить. Мы ели по выигрышному талону, как в заводской столовой.

Исаак любил телевикторины. Он часто отгадывал нужные слова. Мы уселись рядом и скромно уставились в меню. Он заказал для нас какой-то супчик из кальмара. Мы пили текилу. Кажется, я хотела устриц, но их там не было. Это же забытая всеми кухня. А мы – забытые уцелевшие люди.

Исаак весь вечер говорил что-то о землетрясении в Калифорнии. Угрожал апокалипсисом. Пугал бесами. Сверкал глазами.

В тот вечер я услышала предложение о замужестве. Я упорно уходила от темы. Пошутила глупо: нет устриц – нет свадьбы.

Мы долго не знали, как быть с чаевыми. Кажется, Исаак вообще не понимал, что обычно их принято оставлять. Даже выражение «на чай» он принимал буквально. Он считывал жизнь, как букварь. Но был склонен к преувеличениям. Изображенного на картинке волка он принимал за демона. Бидон с молоком – за святую воду.

Он не выпускал меня в подъезд из своих смрадных объятий. Угрожал зажигалкой поджечь волосы. Я давилась волосками от его рыжей шубы. Он одержимо пересчитывал в кармане монеты.

- Ну, что мне с тобой делать, Рамина?

- Оставить в покое.

- Тогда нужно тебя убить.

- Меня тошнит.

- Ты – обсос.

- Исаак, это невроз.

И тут я начинала рыдать. Он добивался своего, радуясь. Боль от того, что так больно. Боль от того, что плаха тупая – она не отсекает голову, а только царапает шею. Я стою и вижу дорогу на эшафот. Ощущаю его всем телом.

Но он отпустил меня. Милосердный палач. Сердечный убийца. Сострадательный садист.

С тех пор мы не виделись какое-то время. Но вскоре он снова склонял меня к общению. От него было не скрыться – мне не удавалось его избежать. С тупой покорностью я принимала это как наказание и старалась не перечить гневливому Исааку.

Он изменился. Что виделось раньше в ростках, наконец, дало всходы. Когда-то он мог довольствоваться работой детской сиделки в нуворишской семье. Теперь же он во всеуслышание объявлял, что собирается перевернуть мир, даже взорвать его, если понадобится.

Он сидел у меня на кухне, запрокидывал голову слегка набок, выпускал сигаретный дым кольцами и говорил мне, упрямо глядя в глаза:

- Рамина, я сейчас пишу такой сценарий, что будет просто переворот. А потом сниму фильм, и он станет бомбой!

От него как-то пришло сообщение:«Ты еще будешь гордиться, что я когда-то обращал на тебя внимание»

Однажды мы вместе чуть не сдохли в съемной квартире на 9-м этаже от передозировки сильным седативным препаратом. А сейчас он пишет мне с детским гонором: «обращал внимание».

И это все память. Это она так поступает с нами. Это она нас убивает. Растворяет целые куски жизни какой-то серной кислотой. И потом уже поздно заливаться слезами и кричать:

- Память, сука, говори!

Она ничего не скажет. Она все сотрет и расщепит. Останется скука. Она превратит вас в морщинистого младенца с почерневшей от старости кожей и оставит умирать в этом прекрасном солнечном мире, среди тех, кто пока еще что-то помнит.

Проходило время, и я спрашивала Исаака: что со сценарием? что с фильмом?

Он отвечал, что пока вот как-то не пишется, не снимается и вообще не живется. Сплошные кости сепии, застрявшие в его глотке. А все потому, что рядом нет меня. Но зато много травы на грядках. И пляж за окном.

А я говорила, что меня и не будет рядом.

- Тогда и мира не будет, Раминочка.

Он настаивал на том, что рядом с ним обязан быть человек, который вдохновит и поможет. Как мнемоник он повторял мне: «растление». Но код больше не срабатывал. Хитрая память выбрала новый пароль. Дальновидная Рамина себя защитила. Наивный Исаак ни о чем не догадался. Он по-прежнему прибегал к старым методам, засыпал эвфемизмами:

- А пока мое счастье – лишь созерцать шедевры.

Я помню, как он обнимал мои колени и строил большие планы по поводу нашего будущего. Поедем в машине. По всему миру. Какие-то записки в каждом углу. А я нагло над ним издевалась, цинично подшучивала и кривила нос от едкого запаха нафтизина.

Потом то же самое проделывали со мной. Уже я бредила машиной и мыльным шариком на двоих. Исаак изводил меня. Я теряла сознание от черноты в глазах. Мне больно, и мир вокруг гадок. Дикий смех за стеной непереносим. Подробности чужого быта угнетают. В людях за окном я вижу варваров и одержимцев. В падение мира я верю с трудом. Земля под ногами содрогается – я говорю, что это ветер.

Но продолжаю писать - и моя боль превращается в мед. Как сказал бы Исаак, это моя магия – я в нее верю. Раз пишу, значит, возможно. Может, хвататься за то, что ты видишь, нужно до изнеможения. Значит, потом в этом может оказаться смысл. Все ради этого. И вот уже по перебирающим клавиши пальцам бежит священный трепет, и даже несомненна близость Божества.

Любопытный Заяц. Маленький бойкий эпигон и древний ящер, накачанный химией и недолюбленными любовями.

Рамина – фантом. Синий. Красный. И, наконец, белый. И нас много, таких Раминок. Я сама их выдумала, я сама в одну из них превратилась.

Вместо «Раминок», компьютер предлагает: «разминок, Маринок, голимок, ранок, руинок». Последнее кажется особенно привлекательным. На руинах мира станцевать с китайцем квикстеп. Дальше идет непереводимый сленг, фактически – арго. Кто я, если не аргонавт невидимого фронта? Аргонавт бесчувственного фронта.

Королева. Марго?

И вот в какой-то момент я даже обзавелась собственным королевством. У меня появилось гнездо. Не очень теплое. В нем были мыши. Был Исаак. Но сейчас – все хорошо – белые стены и запах краски. Есть плюшевый диван. Мне нравится глядеть в потолок. Я вижу в нем свой предел и успокаиваюсь. Что упорядочено, то от Бога. Вечность пугает. Отсутствие конца приводит в замешательство. Отгородиться от всего и навести порядок – экзистенциональная мечта детства. Под простыней мне проще, чем под небом. Я мучаюсь агорафобией и глубиной перспектив.

Мне лучше быть одной.

Как только я вернулась из Парижа, тут же поселилась в этой маленькой

квартире со старыми окнами. Я купила себе обогреватель, куталась ночами в плед и не отвечала на телефонные звонки. И с Музыкантом мы уже полгода, как были не вместе. Внутри меня все-таки загорелась лампочка SOS, и я снова впала в свою привычную хандру. Я сплю на кухонном полу, потому что в комнатах мне мерещатся крысы. Моего пса нужно кормить, но кто пойдет за кормом? Моя подруга приехала пожить со мной, но я невыносима. Сама невыносима. И других не выношу.

И вот тут появляются они оба. Вдвоем, в своих параллельных универсумах сразу приходят мне на выручку. Исаак и Музыкант. Я снова впускаю их в свой мир и опускаю на окнах шторы. Я уже не знаю, что будет дальше, я просто лежу на матрасе и читаю заголовки на стенах, обклеенных старыми газетами:

НАШ ТАРАКАН ПРИШЕЛ ПЕРВЫМ

ПОЧЕМУ РАСТАЯЛА СНЕЖИНКА?

КАК БЫТЬ, ЕСЛИ МУЖ – ИЗМЕННИК?

МАТЬ ВЫБРОСИЛА ИЗ ОКНА НОВОРОЖДЕННОГО МЛАДЕНЦА!

ЕСЛИ НЕ МЫ, ТО КТО?

С Музыкантом мы снова стали встречаться. Я ездила с ним на гастроли. А Исаак поселился в моей квартире и принялся варить для меня сладкий плов. Он стал мажордомом.

Была весна. Я, не переставая, глотала таблетки, а Исаак заставлял меня каждое утро делать цигунское упражнение «Восход солнца», которое он вычитал в специальном пособии, купленном в метро.

Восход солнца на закате. И снова Исаак под простыней.

- Понимаешь, самое главное – научиться дышать. Ты же совсем не дышишь. Это все пародия на правильное дыхание. Разведи руки, да, вот так, сделай глубокий вдох… Правильно.

Меня воротило от этих упражнений. Меня воротило от того, что на мыле я нахожу его волосы. Меня раздражало, что на нас смотрят соседские старухи и думают: пара. Но без него было еще хуже, чем с ним. Он, по крайней мере, гулял с моей собакой. Иногда мы делали это вместе. Даже купили в магазине летающую тарелку. На свету она меняла цвет. Из белой превращалась в сиреневую. Тарелка-индиго. Он любил такие приспособления, приноравливаясь, таким образом, к жизни.

Со стороны мы составляли идиллическую картинку из рекламы спортивной одежды. Мы смотрелись как славные молодожены с собачкой, которые вот-вот поженились, и впереди – вся жизнь. Он – менеджер среднего звена в торгово-инвестиционной компании. Она – ландшафтный дизайнер. У них есть большой телевизор, куча друзей и Джек Рассел терьер.

Буколическое существование. Горькая нега. Невыносимая легкость в головах.

На самом же деле все обстояло иначе. Он каждую ночь выходит из подъезда с пакетиком из-под сигаретной пачки, полным химикатов. А ее кредитная карточка регулярно пополняется деньгами известного музыканта. У него простатит и больные почки. У нее депрессии и воспаление матки. Вместе – они чудесная пара. Обреченные глиняные болванки с некоторыми представлениями о трип-хопе и литературе абсурда, затерявшиеся в недрах мегаполиса-людоеда.

И все это могло длиться так долго! Она приходит днем после ночи, проведенной не с ним. Он тем временем убирает в квартире: моет посуду и расставляет книги по местам.

А прежде чем уйти в ночь, она спрашивает:

- Платье или штаны?

Он говорит: «Панталоны», - и незаметно тушит сигарету об ее диван.

Но как-то вечером все пошло не так, как планировалось. Она сильно увеличила дозу снотворного и не стала брать трубку, когда телефон настойчиво звонил. Он тем временем в большой комнате смотрел познавательную передачу про океанский планктон. Телефонные звонки переросли в дверные. Они вдвоем, как кролики на мушке у стрелка, мечутся по квартире и не знают, в какой угол забиться. Это он, великий Музыкант. Сейчас он ворвется в дом и расстреляет всех из двойного приклада.

- Что бы ты чувствовал, если бы был мотыльком?

- Не знаю. Наверное, панику.

В тот момент мы были не мотыльками. Мы были шпанскими мошками, которых вот-вот прихлопнут мухобойкой. Мы просто умирали и заново рождались в течение нескольких часов. Нас как будто бы много раз переезжал грузовик. Но мы отдирали друг друга от асфальта и упорно ползли к дверному глазку. А за ним был он – пьяный и готовый на все.

Когда совсем рассвело, атака вроде бы стихла, звонки в дверь прекратились. Шум машинного двигателя исчез.

Тогда я набросила на Исаака наушники с плеером, вручила ему все деньги, которые нашла на столе и послала на самый верхний этаж дома – сидеть там и ждать от меня сигнала. Но он не послушал моих наставлений. Он же наивный смельчак, который собирается изнасиловать мир своим искусством. И вот на выходе из подъезда его хватают за рукав, ему кричат в ухо:

- Имя, назови свое имя!

Он молчит, и его наушники разлетаются по сторонам. Он скрывается за ближайшим поворотом. А Музыкант тем временем выбрасывает его фотоаппарат со второго этажа моего дома.

Кульминация драмы. Я героиня дешевого фарса, но мне не дали текста моей роли. Поэтому я не знаю, что говорить. Я просто молчу. Вокруг меня рушатся судьбы, а я сижу на диване, про себя приговаривая в полубреду: «А вдруг цветы, увиденные мной, не видел никогда никто другой».

Я слышу как с улицы в мое окно Исаак кричит: «Придворный музыкантишка!» А какая-то соседка, кажется, в это время просит у Музыканта расписаться на ее мусорном ведре. Со всех сторон летят проклятья и огненные каменья.

А я хочу спать.

Но меня тянут за руку и сажают в машину. И вскоре я оказываюсь на залитой светом улице, бегу за Музыкантом в домашних тапочках, спотыкаясь о канализационные люки. И вот мы уже бредем вместе. И непонятно, кто из нас кого держит под руку: я его или он меня. Мой американский друг говорил, что мы как два больных человека не можем друг другу помочь и поэтому – «вы не должен быть вместе».

Вечером я возвращаюсь домой, а Исаак ждет у подъезда на лавочке. И снова хронотоп подъезда. И снова хронотоп лавочки. Я одна. И он один. В моем кармане деньги – компенсация за его разбитую технику.

Мы сидим в грязном свете фонаря, и между нами легким облаком парит вопрос: как отметить нашу с тобой встречу? похоже, что последнюю.

Главное – это вспомнить.

И мы начали вспоминать:

- Помнишь свои ежегодные слеты для рабочих стекольных фабрик, а, Рамина?

- Да, Исаак. Я еще помню об эпохе твоего увлечения фотографией, о той эпохе, когда ты сидел на игле…

- Что?

- Да нет, ни на какой игле ты не сидел никогда. Для этого ты всегда был труслив.

- А ты вспомни зиму в Праге, вспомни с трудом, ибо там ты разбила свой компас.

- Но ты тоже забыл: если не мы, то грядущее нас помянет.
- Ладно, а теперь посмотри на карту: красным отмечены автострады, Рамина, желтым – шоссе попроще. Сабли крест-накрест означают места твоих легендарных сражений.

- Моих?

- Ну конечно, твоих, Рамина.

- А средневековые карлики – видишь? – дворцы и замки, любопытные с точки зрения историка. Человек проводит до заставы тебя. Оттуда держи путь на север, к Бисквайру. Там спросишь дорогу на Кэлпи. Остерегайся господина по имени Рэн. Как увидишь – прячься.

- И это все про меня?

- Конечно, Рамина. Да, не забудь напоследок себя показать врачам и канай поскорее отсюда ко всем чертям. Вопросы есть?

- Нет.

- Тогда – по рукам.

Так мы и говорили в назначенном нам свыше хронотопе. А, может, и не говорили вовсе. Может, просто разыгрывали на два голоса свой любимый стишок. А возможно, всего этого просто не было. Не случалось. Ведь кто такие мы?

У него простатит и больные почки. У нее депрессии и воспаление матки. Вместе они отличная пара. Две глиняные фигурки с некоторыми представлениями о трип-хопе и литературе абсурда.

Литература абсурда. Мы жили по ее законам. И мы не спрашивали ни у кого: почему? Мы не возносили руки к небу и не кричали: хватит! Мы просто жили. Может, существовали. Но все написанное и еще нет было уже про нас. Казалось, мы оба совершили преступление – были проникнуты волей к убийству. Нам не нужно было встречаться, но мы продолжали добровольные мучения, ненавидя друг друга, мечтая о мести.

Он повторял часто, что она испортила его жизнь. Рамина отрицала. Он пытался ее убить. Рамина прощала.

Ему негде было жить. Он приходил. Я думаю, что ни разу не говорила с ним откровенно. Была уверена, что правды он не заслуживает. Хотела скрыть от него устройство злосчастного мира – считала дураком, дурачила, жаловалась на него друзьям, не звонила по праздникам. Я считала Исаака надзирателем, который приставил ко мне Сатана. И искренне радовалась, когда узнала, что он уехал в Израиль навсегда. Я видела предстоящее освобождение и благодарила судьбу за благость.

Вскоре он вернулся и оттуда. Его общение с отцом не заладилось. Родитель проклял его и отправил в тюрьму. Исаака амнистировали – освободили раньше положенного срока.

Зачем?

Он вернулся еще более скверным, чем был, когда уезжал. Рассказывал мне про отца. В их отношениях явно присутствовали Эдиповы дела. Он и ему желал смерти и, наверное, хотел завладеть матерью, которая давно умерла.

Он упрекал меня в неверности, а я продолжала искать оправдание его тщедушному существованию. И находила – может быть, он создан для отрезвления. После общения с Исааком весь мир казался невинной игрушкой, которую так приятно повертеть в руках.

В последний раз мы виделись в лесу. Чуть не утонув в болоте, я как будто от него спаслась. Он строил палатку и брызгал меня спреем от комаров. Но сам был гаже любого насекомого. Кровожадным москитом Исаак затаскивал меня в шатер и говорил: «Это так мило». Он подсмеивался над грядущим в шалаше раем и не уставал напоминать, что это только начало. Рассказывал про новую идею сценария – дурную и недоношенную, снова пускался в строительство дешевого замка из песка и грязи.

Как маленький диктатор, он продолжал возню с надувным глобусом и окончательно забывался в шизофрении. Он бросал в меня шашлычным шампуром, но промахивался, царапая чужую машину. Он уходил поссать в поле на подсолнух, и я переводила дыхание. Но потом возвращался с муторным нытьем по поводу испорченных кроссовок. Нисколько не шутя, он говорил, что собирался ходить в них после конца света – дорога будет опасной, по углам засверкают глазами уцелевшие дикари.

С поволокой на лице он смотрел на сосну и бормотал, словно про себя: «Этого скоро не будет. Ничего не будет». Казалось, с этой въедливой фразой он и погибнет. Он действительно сошел с ума в своей неутолимой жажде апокалипсиса.

Еще он мечтал просветлиться – это было уже его, и только его idea fix. Я удивлялась, что настолько мрачный человек может так отчаянно стремиться к свету. Он бредил нирваной. Он рвал траву и нервно ее жевал, продолжая нашептывать заклинание: «Этого скоро не будет. Ничего не будет».

Однажды он принес мне фильм «36 ступеней Шаолиня». Мы должны были устроить совместный просмотр. Но вместо уроков гималайских монахов на диске оказались фильмы Джеки Чана. Он жадно на них набросился, как бы не чувствуя подмены. Все восточное его волновало. Утром он читал сутры из Корана, днем делал цигунские упражнения, а по ночам е..л городских дикарок.

Он мог пойти в кафе напротив и напроситься там на минет. В метро Исааку казалось, что все девушки машут ему вслед рукой. Он был секс-одержимым и страдал при этом, как эпилептик, от измождающих приступов импотенции. «У меня не стоит!» - часто кричал он из туалета.

Внутренней улыбкой он хотел излечить свой болезненный член. Глотал бесконечно корень женьшеня и записывался на приемы к психоаналитикам. Он жаловался им на отца и признавался, что мечтает его задушить. Врачи говорили, что все дело в простате – это она мешает ему жить. Он тайно завидует скрытой сексуальности своего папочки и хочет себе такую же. Но это бессмысленно, потому что он неудачник.

Врачи не стеснялись в выражениях. Исаак обреченно дрочил на моем диване и плакал. Я советовала ему записаться на реабилитационные курсы для импотентов – пусть увидит, что не один на свете. Но он продолжал хныкать на кушетке и писать что-то в блокнот. Я открыла его однажды и увидела там следующую запись на первой странице: «Этого скоро не будет. Ничего не будет». Похоже, это было его мантрой на все времена. От жажды жизни он пришел к полному ее отрицанию. Подцепил смертельную форму нигилизма.

Пытался заражать других.

А вдруг цветы, увиденные мной, не видел никогда никто другой?

Случай был клиническим, сексуальная слабость толкала Исаака ко всякой скверне. Он увлекся фильмами про убийства и начал коллекционировать открытки с различными видами казней. Исаак говорил, что самое страшное, это когда бамбук прорастает у тебя внутри: он растет быстро и так мучительно!.. Этот образ произвел на него особенно сильное впечатление.

Я глядела на него и старалась получше запомнить, срисовать ценный натюрморт с натуры. Он чувствовал подвох и поглубже зарывался в подушки с криком: «Это так мучительно. Он быстро растет!»

Мелким бесом этот бамбук поедал его изнутри. Он сделался еще более придирчивым и взял за привычку учинять гадости. Зачем-то звонил Музыканту, когда я не знала; втыкал иголки в мою фотографию; ломал на туфлях каблуки.

Исаак был зол и тщедушен. Смутно он напоминал не то Смердякова, не то одержимого разночинца, что не ведает в жизни покоя. Он хотел перемен, но сам отказывался быть переменой. Он жаждал крови, но мог прокусить лишь мой палец. Он выглядел со стороны, как нелепый дурак. А мнил себя оракулом и Демиургом.

Он сказал как-то:

- В следующей жизни я вижу себя королем Непала.

- Каролиной Павловой?

Он уточнил: «Нет, Королем – Непала».

Все восточное его волновало. Он был язычником, молясь Аллаху и Будде одновременно, но ни на минуту не отступался от своего намерения: стать Королем. В детстве отец написал в его школьной тетрадке, что он будет капитаном, и теперь он видел в этой надписи пророчество своему будущему мессианству.

Он признавался, что активно борется с силами зла – состоит в каком-то легионе.

Исаак начал выставлять свое юродство напоказ. Он никак не хотел мириться с обыденностью. Как только в город приезжали какие-то восточные сэнсеи, он тут же записывался на их семинары. С упорством уличного проповедника он бродил темными закоулкам и рассказывал незнакомым людям про звездные войны. А я продолжала удивляться, как настолько мрачный человек может так отчаянно стремиться к свету.

Сейчас он живет у какого-то художника и, кажется, собирается уехать в Судан.

Мы больше не видимся. Непройденное дао Исаака рассеялось в воздухе. Он перестал мне звонить, искать встреч и рассказывать про бамбук. Наверное, пропасть, что была между нами, заполнилась камнями фантомной памяти. Закон суеты выровнял землю, сгладил углы. Все выглядит так, будто и вовсе ничего не было. Дикое поле с радиационными облаками над. Я забыла Исаака и дальше отказываюсь его рисовать. Остались лишь волоски от его рыжей шубы на моих простынях.

И это, конечно, необходимо понять.